Что же касается последних десятилетий, то нужно очень приветствовать работу Фр.

Фогеля29) о гомеровском юморе. Работа эта дает свежие точки зрения на предмет, но

погрешает тем, что находит у Гомера романтическое «божественное дыхание иронии»,

прямо отождествляя иронию Гомера с иронией романтиков (о различии этих двух типов

иронии необходимо специальное исследование). Но, несомненно, ирония у Гомера лежит в

глубоких основах бытия и не есть простое и поверхностное увеселение. В связи с этим

иначе мы теперь смотрим и на некоторые технические приемы у Гомера, которые раньше

расценивались слишком механически и формалистически. Так, например, совершенно

особый интерес получает т. н. «фигура умолчания» у Гомера.30) Как на наилучший пример

фигуры умолчания Дреруп указывает на изображение смерти Пандара (Ил., V, 290 сл.), что

может являться также примером «виртуозного применения излюбленной у Гомера

поэтической иронии». Другой прекрасный пример – появление Менелая (V, 50 сл.), после

своего ранения Пандаром (IV, 128 сл.). Материалы об эпической и трагической иронии –

также у Гольвицера31) и о смехе богов – у П. Фридлендера.32) Последний автор, между

прочим, показывает, что смех богов и смех над богами вовсе не был для них чем-нибудь

унизительным, подвергая – правда, довольно [324] беглому – обзору соответственные

тексты: (Од., VIII) о битве богов (Ил., XX) и др. Он считает, что если многие критики

называют XX песнь «Илиады» поздней, то, конечно, уже никто не сомневается в

древности I песни «Илиады», а она содержит достаточно указаний на смех олимпийцев.

Важны указания Фридлендера также на то, что трагедия не сразу избавилась от сатиров,

что при смехотворном изображении богов в театре обычно присутствовал, по мнению

греков, сам Дионис, что элементы смеха содержались в культе Деметры и Геракла, что

греческие боги, в сущности, сами смеялись над собой, над своим изображением в

комедии. И ничего не было в этом для них унизительного. Статья Фридлендера в этом

отношении преодолевает ряд застарелых предрассудков и мещански моралистических

подходов к богам Гомера. О непротиворечии религии с фривольностью у Гомера, впрочем,

говорили еще Г. Плэн, А. Ланг33) и др. Наконец, необходимо указать небезынтересную

работу К. Биелохлавека;34) этот автор указывает на большую сложность происхождения

гомеровского «божественного» комизма, даже из разного рода противоположных

источников, и, между прочим, различает у Гомера комизм популярного значения и комизм

в смысле чисто гомеровского поэтического бурлеска. Отметим еще работу Хьювитта.35)

Из всей указанной литературы о юморе у Гомера следует особенно рекомендовать

статью В. Нестле, которая не только написана хорошим и легким языком, но и содержит

правильные и для настоящего времени весьма актуальные точки зрения. Нестле хорошо

понимает напластования у Гомера многочисленных периодов исторического развития и,

что для нас сейчас очень важно, прекрасно понимает комическое значение как раз всего

древнейшего и хтонического, находимого нами у Гомера в столь больших размерах.

Хтонические рудименты у Гомера указывались и многими другими исследователями. Но

если указать только самый рудимент и не осветить его с точки зрения общегомеровского

стиля, то он окажется у Гомера каким-то инородным телом, механически внесенным в

него какой-то чуждой рукою. И весь Гомер, таким образом, окажется состоящим из

механически склеенных между собою рудиментов самых разнообразных эпох, каким-то

ящиком, в котором собраны ничем не связанные между собою разнообразные предметы.

Работа Нестле хороша именно тем, что все стародавнее у Гомера [325] оказывается в ней

представленным в свете общегомеровского стиля, в результате чего самое старое

оказалось самым смешным и самым ярким с точки зрения цивилизованного субъекта. То,

что Арес, развалившийся на земле, занимает 7 плефров – это хтонизм. Однако на фоне

позднего героического эпоса это звучит смешно, и потому хтонизм здесь вполне комичен.