Дерзкий план созрел мгновенно. Если в распоряжении повстанцев окажутся арсеналы и конюшни ордена Святой Марии, появится возможность безбоязненно приблизиться к какому-нибудь автомобилю Цайткоманды под видом тевтонского патруля. Приблизиться и, при удачном стечении обстоятельств, отбить машину. Пришлось, правда, долго убеждать предводителя иерусалимских подпольщиков, что германская «шайтан-повозка» покорится чужаку.

– Вот ты же, Мункыз, смастерил себе модфаа по подобию громометов Хранителей. Почему же мне не может быть известно, как обращаться с их самоходной телегой?

Аргумент подействовал. Да и новгородская дружина дружно заверила сарацинского мудреца, что «каиду-воеводе» не впервой укрощать колдовские повозки немцев.

Захватив авто, можно было переходить к следующему этапу операции: под прикрытием госпитальерских развалин обстрелять из трофейных луков и арбалетов Проход Шайтана. И привлечь тем самым к руинам внимание Хранителей Гроба и тевтонских рыцарей.

Алхимик-подпольщик объяснил, что самый удобный путь к разрушенной резиденции иоаннитов проходит под колокольней Сен-Мари-де-Латен, так что немцы непременно устремятся туда. И… в общем, грех не устроить там засаду. Пулемет под звонницей и горшки с греческим огнем Мункыза – вот чем намеревался встретить врага Бурцев. Главное при этом – пошуметь погромче и внести побольше сумятицы, вынудить фашиков и тевтонов стянуть в центр города и основные силы, и резервы.

А уж тогда… Тогда самое важное. И самое ответственное. То, ради чего, собственно, и затевается вся эта буча. Когда в Иерусалиме воцарится полнейшая неразбериха, когда патрули отойдут от Восточной стены, а у Иосафатских ворот останется минимум стражи, Бурцев постарается подогнать туда машину со смертоносным грузом.

Основной пороховой арсенал Мункыза закладывался в подвал алхимика. Лучникам и арбалетчикам, чьи стрелы полетят в Проход Шайтана, предстояло при отступлении взорвать подвальчик вместе с беседкой и обрушить вход в подземелье. Необходимая мера предосторожности: немцы не должны сесть на хвост уходящему противнику. Однако с полдюжины «громовых» горшочков старый сарацин предоставил в полное распоряжение Бурцева. Их удобно было использовать в качестве детонатора для фугасно-осколочных снарядов. Небольшой огонек в кузове – и мина на колесах выворотит Иосафатские ворота вместе с надвратной башней. Разнесет к шайтану!

Так было на словах. Как выйдет на деле, не знал еще никто.

…Когда они выбрались наконец из подвала Мункыза, уже темнело. На звоннице Сен-Мэри-де-Латен бил колокол. Безрадостный, тягучий, монотонный гул лился над Иерусалимом. Зловещий вечерний звон. Сигнал начала комендантского часа.

Потом раздался хрип громкоговорителя.

Бурцев подошел к дувалу. Сквозь щель в ворогах видно было, как по опустевшей рыночной площади катит легковой автомобиль. Внедорожник с открытым верхом, скошенным капотом и с матюгальником над лобовым стеклом. «Кюбельваген»… «Лоханка» или «немецкий верблюд», как называли этот пронырливый вездеходик сами гитлеровцы. А Мункыз говорил еще, что у Хранителей Гроба нет верблюдов…

Громкоговоритель все хрипел и орал. Орал, что, начиная с этой минуты, жителям Иерусалима категорически запрещается покидать дома и выходить на улицу. Орал, что непокорных ждет смерть. На хреновой уйме языков орал…

«Кюбельваген» свернул в боковую улочку. Лай матюгальника стих. Где-то в Проходе Шайтана заиграла музыка – пластинка с бодрыми немецкими маршами. Мощные динамики работали в полную силу. Приговоренному городу желали спокойной ночи.

Глава 46

Коридор был тесным, воздух – спертым. Идти приходилось по двое, часто пригибая голову под низкими сводами, видя перед собой лишь багровые отблески факельного огня да чужую спину на расстоянии вытянутой руки.

Шли молча. Старались не шуметь и не касаться старой искрошенной кладки. От чада факелов дышалось тяжело. Да, здесь определенно не подземелья Взгужевежи – просторные, как метро, и наполненные до отказа очищающими флюидами древнеарийской магии.

Впереди уверенно шагал Мункыз. За ним бок о бок следовали Бурцев и Жан Ибеленский. Дальше – остальные: Освальд и Хабибулла, Збыслав и Гаврила, Бурангул и Дмитрий, Бейбарс и дядька Адам, Джеймс и Сыма Цзян… И длинная цепочка подпольщиков – христиан и сарацин вперемежку. Замыкали шествие Франсуа де Крюе – единственный, пожалуй, боец иерусалимского сопротивления при полном, хоть и легком вооружении – и трое крепких ребят, тащивших деревянную пушку алхимика и «боеприпасы» к ней. Расставаться со своим детищем Мункыз не пожелал – уж очень хотелось старику испытать модфаа в деле.

Шли, наверное, не очень долго. Но под землей быстро теряется всякое представление о времени и пространстве. Бурцеву начало казаться, что они выбрались за пределы Святого Города, когда Мункыз вдруг остановился. Резко и неожиданно – Бурцев едва не сбил алхимика с ног.

– Тихо! – Мункыз предостерегающе вскинул Руку.

– Тихо… Тихо… Тихо… – разноязыкий шепот прошелестел под сводами подземелья.

И стало тихо. Настолько тихо, что треск факелов казался громом небесным, а осыпающийся с потревоженных стен песок – царапаньем крепкого когтя о звонкую стальную поверхность. Но был и иной звук. Слабый, доносившийся откуда-то извне. Звук голосов.

Стоп, а это что? Неужели?.. Точно! Меж камней в стенах и потолке тайного хода часто торчали горловины сосудов. Глиняные горшки и кувшины были глиною же вмазаны, вмурованы – целиком, намертво – взамен аккуратно извлеченных известняковых глыб. Сосуды – большие и глубокие – казались жерлами разнокалиберных орудий. Оттуда-то, из этих жерл, и доносился невнятный гомон.

Бурцев приник ухом к одному из горшков. Подслушивать, конечно, не хорошо. Но не в их ситуации. А слышимость – нормальная. Гомон стал внятным, отчетливым. Слова разобрать можно.