Бурцев вытянул меч из ножен.

– Всем сидеть здесь. Я – на колокольню. Бурангул, дядька Адам, подсобите – снимите стражу внизу. Джеймс, идешь со мной.

Брави кивнул, вынул верный кольтелло из рукава. Иного оружия брать не стал.

– А нам чего делать-то, воевода? – подал голос Гаврила. – У нас тоже руки чешутся.

– Почешете, когда сверху посвечу на дозоры. Как ослеплю немцев «колдовским огнем» – действуйте. Только тихо. Шуметь нам пока нельзя.

Возле колокольни тоже горел костерок. Вход стерегли двое: ведроголовый тевтонский брат в кольчуге и кнехт в широкополой каске-шапеле и черной кожаной куртке. Спины к косякам. Ноги расставлены. Стоят неподвижно. Не люди – статуи. Настороженные, готовые среагировать на любой шум, на движение тени. Хорошие сторожа – к таким незаметно не подберешься. На расстояние удара – никак. Но вот если из лука, да из темноты…

Бурангул и дядька Адам свое дело знали. А неподвижность чутких стражей была стрелкам только на руку. Скрипа натягиваемых луков расслышать тевтоны не могли. А звон тетивы и свист… Это было уже не важно.

Оперенная смерть прошелестела в воздухе. Стрела бородача-прусса пробила легкий кожаный доспех кнехта. Татарский юзбаши вогнал свою точнехонько в смотровую щель тевтонского топхельма.

– Теперь прячьтесь, – приказал Бурцев лучникам. – Валите любого, кто приблизится к колокольне. Джеймс, за мной!

Первым делом они выдернули стрелы из убитых. Усадили обоих, так, чтоб издали казалось: ничего страшного не произошло, просто притомились ребята стоять навытяжку, расслабились, присели отдохнуть малость, сердечные.

Дверь в колокольню заперта. Изнутри. Но так, одно название – заперта. Джеймс пошурудил своим ножичком у косяка, подцепил что-то… Вот уже и не заперто! Вошли. Двинулись наверх. На ощупь.

Темно. Непроглядно темно. Под ногами – винтовая лестница. Деревянная и, ох, скрипучая же, зараза!

Наверху вдруг глухо стукнуло. И стало светло.

Грозный «Вер ист дас?»[226] грянул как гром среди ясного неба. Говорили в освещенный проем открытого люка.

– Брат Иоганн и брат Себастьян, – Бурцев брякнул по-немецки первое, что пришло в голову. – Проверка постов…

– Какая такая проверка, братья?!

Все-таки засевшие на втором этаже арбалетчики соображали медленно. И тугодумов тех было всего двое. И оба пялились сейчас вниз, тщась разглядеть нежданных гостей получше. Удивленные лица. Длинные кинжалы в ножнах. Парни даже не потрудились обнажить сталь…

С этими справились легко, быстро и тихо. Рывок вперед и вверх, клинком по горлу – и на лестницу. Тела не бросали – укладывали на скрипучие ступеньки бережно, аккуратно.

Поднялись на площадку второго этажа. Отдышались. Огляделись.

Так… Заряженные арбалеты в оконных нишах. И еще запасные – со спущенными тетивами под каждым окном. Четыре ниши – восемь арбалетов. Наверное, во время боя тут должен стоять дым коромыслом. Одни стреляют, другие заряжают…

А из узких бойниц видно далеко. И на все четыре стороны света видно. Да, хороший обзор. А выше, должно быть, еще лучше.

Бурцев, подумав, взял заряженный арбалет. Еще один протянул Джеймсу. Брави принял метательное оружие без возражений. Самострелы были большими и тяжелыми дальнобойными машинами. И жутко неудобными. Но сейчас лучше с ними. Там, на самой верхотуре, где дежурят эсэсовцы с пулеметом, ножа и меча может оказаться недостаточно.

Глава 48

Снова темная тесная винтовая лестница. Ступать старались осторожно. Шли, готовые к бою вслепую. Самострел в руках, у брави – нож в зубах, у Бурцева – меч на поясе. И не видно ни зги. А ступеньки скрипе-е-ели! Так и пели проклятые рассохшиеся ступени. Если фашики услышат…

Их не услышали.

И не могли!

Бурцев уперся теменем в низкий потолок. Не сразу и сообразил, что над головой – крышка люка. Попытался поднять. А ни фига! Даже не шелохнулась.

Вот ведь е-пс! Он поскребся о доски арбалетом. Стукнул пару раз. Сверху ответили – грубо, раздраженно:

– В чем дело? Сказано же: после вечерней молитвы сюда не лезть.

– Господин Хранитель, премного извиняюсь, но там внизу брат Себастьян говорит крамольные речи, – жалобно проблеял Бурцев. – Об одержимом в веригах, которого повесили у Иосафатских ворот. Говорит, это был посланник Господа, которого…

Оборвали:

– Завтра! Все завтра.

– Но завтра может быть поздно, господин. Брат Себастьян подбивает других братьев на бунт. Неспокойно у нас.

– Сработало. Наверху лязгнуло. Тяжелый люк приподнялся.

– Ну?

В проеме возникло недовольное лицо. Каска надвинута до бровей. Но только до бровей. Рядом с каской ствол «шмайсера» – ищет, кого бы поймать на мушку. Но пока только ищет…

Толстую короткую стрелу Бурцев всадил точнехонько промеж глаз – в незащищенную переносицу. Стрелял почти в упор, так что арбалетный болт прошел сквозь череп, как сквозь сгнившую труху.