– Извините, я оговорилась. Не виноваты, а...
– Помялась, слово подбирая: - Ну после того, как вы к нам в дом пришли, она другой стала.

Все верно. Именно после того: слепой бы не заметил.

– Какой - другой? Ты можешь говорить внятно?
– Александр Павлович решил: с Наташей необходимо быть честным.

Это он, помнится, еще позавчера ночью решил, когда уснуть не мог. А пока тянул время, занудствовал по своему обычаю: стать честным с женщиной - на такой шаг мужество требуется, а его у Александра Павловича не в избытке, подкопить надо. И то ли "подкопил" он, то ли надумал сразу - в омут головой, но вдруг сказал: - Ладно, не отвечай. Я знаю, что ты имеешь в виду, прекрасно знаю... Но вот интересно: чем тебе не нравится такая мама?

Наташа отвернулась. Смотрела, как малыши толкались в песочнице, кто-то у кого-то ведерко отнимал, выл в голос: еще сопли не высохли, а уже делят имущество, сами себе проблемы создают. С детства и далее - со всеми остановками...

Наташа сказала не оборачиваясь:

– Мне нравится. Мне очень нравится. Я только боюсь.

– Чего ты боишься?

– Что вы уйдете - и она станет прежней.

Ах, умная девочка Наташа, взрослая мудрая девочка!.. И все же не могла она понять то, что мог понять Александр Павлович. Или иначе: хотел поверить, что понял.

– А с чего ты взяла, что я уйду?
– спросил и сам себя одернул: ты же хотел быть честным. Так будь!
– Нет, подожди. Наташа! Ты умная девочка...
– Он встал и заходил туда-сюда вдоль скамейки. Наташа по-прежнему на него не смотрела: вроде бы разглядывала малышей. Она не хныкала, ничего не просила, и от ее каменного молчания Александру Павловичу было еще труднее.
– Поверь, мама уже не станет прежней, не сможет, она нашла в себе себя, он говорил с Наташей как со взрослой, уверенный, что ей все ясно.
– Это главное: найти в себе себя, а мама очень долго не хотела ничего искать, ее вполне устраивало все, что происходит. А теперь, ты права, она изменилась. Может быть, чуть-чуть, всего самую малость, но ведь надо сделать только первый шаг...
– Странно, но он говорил не о Валерии. Вернее, не только о Валерии - вообще о женщинах. И плевать ему было на то, что слушательнице десять лет от роду. Главное: она слушала. И, похоже, верила, как он и просил.
– Самое трудное - сделать первый шаг, но после уже невозможно остановиться: это как снежный ком. Но страшно другое: никто не хочет делать первого шага. Никто! Все кругом говорят: надо, надо, иначе беда, а от разговоров - ни на шаг, прости за каламбур. А Валерия сделала... И это не кто-нибудь, а твоя мама! Ты же знаешь, как она ценит свою разлюбезную независимость, как она трясется над ней. И тебя тому же учит... Ты другая... К счастью...

– Вы уйдете...
– упрямо повторила Наташа.

– Ну при чем здесь я?
– почти кричал Александр Павлович.
– Я - ничто, никто, я для нее - трамплин, рогатка, катапульта: называй как хочешь. С меня только началось. Понимаешь: на-ча-лось! А дальше я не нужен! Ну, был бы другой, не я - все равно началось бы...

– Другой не мог. Никто не мог. А вы смогли...

И тогда Александр Павлович - кто, кто его за руку дернул?!
– решился. Выхватил из кармана "портсигар", нажал кнопку: тускло зажглось круглое выпуклое окошко на серебряном, с чернью, антикварном боку приборчика.

– Смотри, Наташа...

– Что это?

– Помнишь то чудо в цирке?

– Когда зал ожил?

– Да-да! Там был прибор "короля магов". А этот - мой. И я его сделал для того, чтобы мама стала другой. Сам сделал!

Наташа протянула руку к "портсигару", осторожно взяла его. Нелепо, не к месту, но Александр Павлович вспомнил цитатку: "берет как бомбу, берет как ежа, как бритву обоюдоострую..." К случаю цитатка подходила...

– Фонарик?

– Он только похож на фонарик. Но когда я включал его, мама становилась такой, как я хотел...
– он добавил: - Как ты хотела.

– И это - все?!
– В Наташином голосе был ужас.

– Все! Все!
– Александр Павлович испытывал странное, болезненное облегчение: выговорился, ничего не скрыл. Нет больше проблемы!..

– Включить...
– Наташа как завороженная смотрела на желтый глазок "портсигара".

– Да! Забери его. Насовсем. Держи у себя. Никому не показывай. Он твой. Только твой. Захочешь - включишь.

– А по какому принципу он работает?

Как ни был взволнован, а все ж отметил: мамина дочка, четких объяснений требует. А в цирке-то не требовала, на веру приняла...

– Какая тебе разница? Работает и работает. Ты как мама... Не открывай, не надо: другого я сделать не смогу. Знаешь: это было у меня как наитие. Чудо, если хочешь... Вдруг осознал: требуется чудо, - он невольно повторил слова Гранта, - и я его сотворил.

– А если сломается?

– Он никогда не сломается, не беспокойся...

Александр Павлович наклонился и легко-легко, чуть прикоснувшись губами, поцеловал Наташу в щеку. Щека была теплой и все же мокрой: и не хотела, а, видно, поплакала девочка, только незаметно, Александр Павлович ничего не углядел.

– Прощай!
– И он, не оглядываясь, боясь, что Наташа окликнет его, побежал через двор, выскочил из ворот на улицу, увидел зеленый огонек: Такси!
– хлопнул дверцей: - На Войковскую, к плотине...

Закрыл глаза. Сердце стучало как бешеное: вот-вот выскочит. И никогда, никогда еще не было ему так больно и скверно. Никогда в жизни он не мучился так оттого, что всего-навсего - ну пустяк же, привычное дело! обманул женщину.

7

Но боль прошла, потому что никогда ничего у Александра Павловича долго не болело. Разве что поясница: но это профессиональный недуг, результат цирковых сквозняков; да, кстати, он, этот недуг, о себе тоже давно не напоминал.