Шеин махнул рукой в сторону реки, по которой протянулась серебряная дорожка:

— Вон мое дело.

За Днепром было неспокойно: мелькали огни, слышались голоса, конское ржание, костров полыхало раза в три больше, чем обычно.

— Опять ляхи пойдут? — прошептал Санька.

— Обьязательно, — кивнул Майер. — Обьязательно будут пойти. Но не в этот ночь.

— Почему?

— Потому, если ти есть король Сигизмунд, ти будет жечь много костер, громко кричат, делай шум, штобы в крепость знали про тфой план?

Мальчик серьезно поглядел на Фрица и покачал головой.

— Не! Если я король Сигизмунд, я не буду шуметь, громко кричать и жечь костры. И ржать не буду. Но что ж, выходит, они нас нарочно обманывают?

— Йа! То ест, да.

— Фриц имеет в виду, что поляки хотят, чтобы мы их ждали, ждали, ждали, — объяснил Колдырев. — А приступа все нет и нет. И если шуметь они будут каждую ночь, то мы не сможем угадать, когда они ударят.

— Через три-четыре дней будут пойти, — уверенно заявил Фриц.

На стену поднялись трое бойцов, вернувшихся с вылазки, — от Порецкого донесли, будто к одному из лагерей поляков подкатил накануне большой и тяжелый обоз. Это могла быть долгожданная для Сигизмунда стенобитная пушка, которую ему все обещали из Риги. Шеин, когда его об той пушке предупредили, усомнился: недавно прошедшие дожди сильно испортили дороги: как же переть такую махину? Однако все же велел разведать, что за обоз, и отправил разведчиков — и вот теперь они вернулись.

— Ну что? — нетерпеливо спросил он у запыхавшихся парней. — Слухи насчет кулеврины оказались сильно преувеличены? Или на самом деле Сигизмунду привезли мешки золота, чтобы расплачиваться с проклинающей его армией?

— Почти что так, — кивнул один. — В обозе полно новых доспехов, пик, пищалей — того, что потеряли ляхи за прошлые штурмы.

— А калибрины пока нет, — добавил другой.

— Я понял. Ну, спасибо за службу!

Разведчики спустились первыми, а Санька остановил последовавшего за ними воеводу:

— Но бои все равно будут, и очень скоро, — громким шепотом произнес он. — Смотрите!

И указал на ближайший зубец крепостной стены. Шеин, Григорий и Фриц обернулись и увидели белого сокола — он сидел на самом верху зубца, раскинув крылья и глядя в сторону польских лагерей.

— Не может быть… — выдохнул Григорий. — И впрямь сокол… Тот самый! А я не верил…

— Который «тот самый»? — поднял брови Фриц.

— Ну… — замялся Колдырев. — Легенда такая есть. Будто бы еще в стародавние времена, когда на Руси татарин хозяйничал и жизни от него не было… будто бы тогда объявился воин русский, который один, без рати, на врагов нападал, защищал всех, кого супостаты обижали, из полона вызволял. Плащ он носил будто бы белый, а на шлеме у него соколиные перья были.

— Ну, брат, не скажи! — не удержался Шеин. — Когда же это на шишаках [96] перья носили? На Руси такого отродясь не было.

— Да я-то знаю, что не было… Придумал народ, на иноземцев насмотревшись. Они-то носят. Вот и описали такого богатыря сказочного, что он — свой, русский, но шеломом ото всех отличается.

— Хотя, с другой стороны… — раздумчиво произнес Шеин, глядя на белого сокола. Сокол потоптался на месте, сложил крылья и снова подрасправил, не отрывая взгляда от польского лагеря и словно прикрывая крепость. Улетать он явно не торопился. — Как-то сказывали, что на княжеских шлемах иногда перья крепили, даже крылья целые, чтоб князя можно было своим в бою издали увидеть и отличить… И что же тот воин?

— Рассказывают, что погиб он в жестокой сече. И когда пришли люди, чтоб хоронить его, то увидали: сидит на рукавице у покойника сокол. И перья у него такие светлые, что издали белыми кажутся. А ближе подступили, так птица взлетела, закружилась над полем, где та сеча была, а откуда-то будто бы голос прозвучал: «Как увидите меня, знайте: беда снова грозит вам! Но знайте и то: как был вам защитник, так и буду!» Вот, говорят, с тех пор перед всякими нашествиями и объявляется белый сокол… Да, надо думать, придумывают.

— Кто знает, — тихо проговорил воевода, — кто знает… Отец мой еще изучал всякие предания, истории старинные. И бывало, говорил, что в них больше тайного смысла, чем явного: как бы не образы, не просто фантазии в них сокрыты, но символы, что ли. Господь, несомненно, являет нам Свои чудеса… вот только всегда ли мы понимаем их, как нужно?