— Это кто там тявкал?! Чья собака людей уважать не умеет? Покажись!

Но никто не попытался пройти вперед.

— Ты не посадского ль головы Зобова дворняжка будешь? — Голос воеводы гремел, покрывая не только площадь, но и окрестные улицы, хотя там не было ни души — теперь все помещались на Соборной горке. — Вот уж год, как он мутит народ, уговаривает врагам ворота крепости открыть! И не скрывает того — знает, что, коли мне открыто говорят, что думают, я того человека карать не буду. Так что ж сейчас-то не сам со мной говоришь, Никита Прокопич?! Почто шавку из будки выпустил? А?! Покажись!

Но Зобов не показался. Его впервые не было среди собравшейся на площади толпы.

— Не пришел он! — воскликнул кто-то в толпе стрельцов.

— Может, захворал? — предположил другой.

— Ага! Медвежьей болезнью измаялся!

— А кто голос-то подал? Давай, вылези на свет Божий!

— Тихо! — прогремел воевода. И этот повелительный возглас заставил всех вновь умолкнуть.

— Вижу, не все поняли, что я сказать хотел! — продолжал Михаил. — Не сдаться я призываю вас, братья и сестры, не покориться врагу, коль скоро мы, одни остались в чистом поле! Нет у нас права себя спасать, потому как государство наше и без государя все едино — наша страна. И имя ей — Русь Святая! Ныне нет над нами царя, но он будет — свято место бывало ль когда-нибудь пусто? Сохранить Русь — значит самих себя сохранить! Кто ж от себя-то откажется?

Толпа дружно ухнула и загудела. Взметнулись одобрительные крики. И Михаил понял, что его жаркая речь была, по сути дела, и не нужна: смоляне и не собираются сдаваться! А иных — несогласных — за год стало как будто даже меньше. Может, просто не все слабые духом пережили зиму? Вот и сам Зобов не пришел нынче на площадь.

— Мы ж не про то тебя, воевода, вопрошаем, сдаваться нам или нет! — обиженно воскликнул стоявший впереди остальных глава городской стражи Иван Довотчиков… — Мы вопрошаем, как в бою друг другу кричать-то? Не «королевичев» же!

Меж стрельцами волной прокатился хохот, и у Михаила совсем отлегло от сердца. Люди, которые умеют смеяться посреди такой беды, уж точно не сломлены. Сам себе удивляясь, Шеин тоже рассмеялся. Потом ему вновь пришлось движением руки призвать людей к тишине.

— Хватит, православные, хватит! — воскликнул он. — Понял я вас и прошу простить за то, что принял визг щенячий за глас народный. Случается. Видно, оглох от пушечного грохота. А как друг друга звать, думаю, сам Господь нам ныне указует. Я сказал, что скоро одни мы на Руси заслоном врагу стоим. Но не так это. Мы не одни. Есть у нас еще надежный оплот, коего ни один враг доселе одолеть не может: Троице-Сергиева лавра! Сия твердыня вору Тушинскому отпор дала, не впустит и ляхов в свои стены, покуда хоть один из иноков оружие держать еще сможет. Верю, не случится такого, чтобы враг туда вошел. Потому как место это осенено молитвами и верою в Господа Бога и в Святую Русь. Святитель Сергий Радонежский, коий когда-то князя Дмитрия на бой с татарами благословил, [98] молится за всех нас! Мы — его воины, его войско земное! Стало быть, отныне и станем отличать друг друга в сече, как Сергиевых воинов.

— Верно! — всплеснулся многоголосый крик из толпы.

— Станем Сергиевыми зваться!

— Под защитой Святителя смерть примем, либо победы дождемся!

Михаил ступил к самому краю церковной паперти, всматриваясь в лица кричавших. Они более не казались так схожи между собой, хотя голод, раны, неимоверная усталость и сделали всех вроде бы на одно лицо.

— Пускай так и будет! — провозгласил Шеин. — Станем кричать один другому «Сергиев!» Покуда Господь не простит грехи наши и вновь царя Государству Русскому не вернет.

Владыко вышел из храма и, едва встал позади Шеина, люди радостно закричали, радуясь появлению архиерея. И Сергию на миг даже сделалось стыдно.

«Кто кого благословлять должен? — поймал он себя на, возможно, кощунственной мысли. — Я ли чад своих, или они меня, в вечном сомнении пребывающего?»

Но Михайло Борисович первым, приблизившись, склонился под благословение, и следом рванулась на паперть вся толпа.

— Благослови, владыко, зваться воинами святого Сергия!

— Благослови за землю русскую на смерть стояти, а если надобно будет, так и смерть приняти!

— Благослови не уступить врагу и крепость духа явить!

Ему казалось в тот день, что никогда уже Господь не пошлет более прекрасного мгновения. Любой пастырь может только мечтать о таком: тысячи людей, презрев свои бедствия и страдания, толпой шли к нему, к своему архиерею, прося благословения на жизнь вечную! Но вскоре владыке предстояло пережить еще более удивительное событие.

…Смоленскому летописцу вновь — в который уж раз — пришлось прервать свое занятие и отложить перо раньше, чем собирался. В его келью не вошел, а ворвался стрелецкий десятник и, зачем-то бухнувшись перед владыкой наземь, воскликнул:

— Не остави в помощи, владыко!

— Ты что, в уме ли?! — разгневанный Сергий вскочил, выронив перо. — Не перепутал, с кем говоришь? Я тебе не Господь Бог, а грешник смиренный! Что еще за «не остави в помощи»?! Не передо мной молитву читай, безумец! И встань: у меня нынче келью еще не мели — келейник воюет, а я, ленивец, по сей час не управился…

— Прости, владыка, прости! И впрямь помрачение какое-то нашло… — десятник поднялся, задыхаясь после быстрого бега. — Емельяна Ковригина, сотника нашего, только что ранило. Живот разворотило. Наташка-костоправка говорит — скоро Богу душу отдаст… Все просит, чтоб к тебе отнесли — исповедаться. Дозволишь?