Шрифт:
Кровь, наполнившая рот, мешала Емельяну говорить. Но имя он произнес. Имя, которое владыко Сергий знал.
Дальше раненый забормотал что-то совсем невнятное, крепко сжимая руку архиепископа. Владыко, видя, что конец близок, набросил на голову умирающего епитрахиль, [100] привычно произнес слова отпущения и стал читать молитву.
Спустя минуту двое посадских, помогавших осадным людям на стене, потащили покойника вниз, шатаясь и спотыкаясь на крутой лестнице: даже истощенный, как и они сами, мертвец казался им непомерно тяжелым. Владыко подумал, что надо и ему спускаться. Здесь, где только что сражение кипело, где полчаса назад смоляне с великим трудом свалили приставленные татарским отрядом осадные лестницы, не было места человеку, коему сан не давал права сражаться.
100
Принадлежность богослужебного облачения — длинная лента, огибающая шею и обоими концами спускающаяся на грудь священника.
«Но не значит ли явленное мне сегодня, что право сие мною обретено? — вдруг подумал он. — Что же — разве не воевали иноки на Руси спокон веков? Или монахи Троице-Сергиевой лавры не воины? Что архиерей… Что Пересвет с Ослябей… Почему же нельзя?!»
— Владыко! Грех на мне! Выслушай!
В двух шагах стоял пушкарь, с закопченным, окровавленным лицом, с закатанными рукавами, из которых торчали черные от пороха руки.
— Чую, убьют меня сегодня! Отпусти грех, владыко!
— Слушаю тебя, раб Божий.
Вновь глухо ударило в кирпичный зубец стены, осколки кирпича посыпались на епитрахиль, которой архиепископ покрыл голову кающегося.
— Жена у меня померла, истощала вся, лихорадило ее, да с голодухи сил мало стало… А все из-за меня — обирал я ее, куска не додавал… Казалось, мне-то нужнее, я-то воюю. А она, Матреша моя, и ядра таскала, нам подносила, и могилы рыла убитых хоронить, и тряпье мое кровавое отстирывала. А нынче взяла, да Богу душу отдала! Грех на мне, владыка, грех великий!
— Дети есть у тебя? — спросил архиепископ.
— Двое, малых еще… Матреша им хлеб свой добавочно отдавала, перед смертью признала, сама не ела… Господи, я погубил ее, я сам…
Владыка ничего больше не спросил:
— Отпускаются грехи рабу Божию… имя твое как?
— Софрон.
— Рабу Божию Софрону, во Имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!
— Владыка, и меня исповедуй, мне грехи отпусти!
Еще один из осадных людей бухнулся коленями о твердый кирпич, склонил покрытую копотью голову перед архиепископом, так и не поднявшимся с колен.
— Страх велик меня обуял… Это когда внизу, в подкопах дрались. Побежал я перед вражьим натиском. Когда опомнился, товарищ мой, напарник, что в проходе один остался, погиб уже!
— А ты мог его спасти?
— Не ведаю… Но вместе-то Бог дал, может и выстояли… А я-то… я…
Потом подошел еще кто-то, потом еще. Епитрахиль пропиталась потом и гарью, утратила свою белизну.
Начался новый накат, пушкари, покидав фитили, тоже взялись за бердыши, стали отталкивать от стены невесть откуда выросшие из дыма лестницы.
Кто-то упал рядом, забился в судорогах. Кажется, тот самый, по имени Софрон, что первым попросил исповеди. Или не он…
«Как быть-то? — вдруг подумал владыка Сергий. — Ведь я же узнал имя стрелка! Того, кто убил дурачка Ерошку… Может, тот же стрелок убил и Катерину? Он многое мог бы рассказать. Но я никому не могу открыть то, что услышал! А если он вновь кого-то убьет?»
Кто-то вскрикнул, упал совсем рядом с владыкой. А из-за кирпичного зубца показалась оскаленная морда с раскосыми глазами. Разряженный пистолет в руке татарина дымился, другой рукой он поднимал нож.
— Изыди, сатана! — крикнул архиепископ и, подняв руку, осенил возникшего перед ним врага крестным знамением.
Тот вдруг нелепо взмахнул руками, качнулся в проеме и рухнул затылком вниз, будто что-то отшвырнуло его со стены…
Владыка спустился со стены спустя несколько часов. Почти все это время так и простоял на коленях. Да и встать на стене в полный рост было невозможно: наверняка попал бы под пулю…
И все время перед ним стояли глаза Казанской, из которых бежали и бежали масляные слезы.
И казалось ему, что каждый из отдавших жизнь на стене православных был в тот день оплакан самою Богородицей, и была Ею оплакана судьба самого Смоленска.
На другой день к нему пришел воевода и тоном самой настойчивой просьбы сказал:
— Христом Богом, владыко! Не смею тебе приказывать, но прошу внять: не ходи более на стену. Погибнешь — нас всех сиротами оставишь!
— Тут уж как Господь решит, — владыка опустил голову под пронзительным взором Шеина. — А сейчас пошел потому, что стрелец твой от смертельной раны умирал, и вниз бы его живым не донесли. Он мне важную тайну открыл. Очень важную, Михайло Борисович!