Тем не менее, Довотчков не оставлял службы, заступал на стражу, как было положено, а когда приходилось отражать приступ, шел в бой вместе со всеми. Единственно, когда рядом не было никого, позволял опасениям прорваться наружу, и тогда говорил Наташе с тоской:

— Ты это, ты уж постарайся и руку мне сбереги, не отчикай, а? Хотя и левая, не правая, но тоже ведь нужная, рука-то… Все с двумя руками будут, а я — нет. Получается, что уж и не человек, не по Божьему образу и подобию получаюсь я…

— Я тебе язык отчикаю за такие слова, только высунь посильнее! — грозно отвечала девушка, хотя в душе ей было ужасно жаль Ивана — она понимала, какую боль ему приходится перемогать, чтоб держаться, и как мало надежды, что его рука вновь станет здоровой…

— День добрый, Лаврентий Павлиныч! — снова приняв вид бодрого и бесшабашного вояки, приветствовал Довотчиков сокольничего. — Почто пожаловал? К нам в караул? Давай — как раз людишек-то совсем не осталось!

— Могу и в караул, — не смутился Лаврентий. — Только наперед у меня к тебе разговор есть.

— Так садись. Я покуда болтушку умну, а ты спрашивай, чего надо. Тебе, может, тоже налить?

— Да нет. Благодарствуй, поел я.

— Ладно. Тогда сразу спрашивай.

Иван принял от кашевара миску с уже привычной осадным людям овсяной похлебкой, сел, ловко пристроив ее на коленях, и, осенившись крестом, степенно окунул ложку в варево.

— Ну, что за дело?

Лаврентий тоже перекрестился и сел рядом, поближе.

— Ты ведь помнишь, Иван, тот день, когда я гонца из Москвы ждал, а его убили?

— Помню, само собой, хоть и давно это было. Мы ж с Антипом его и нашли.

— А теперь постарайся припомнить: кто-нибудь в тот день поутру из ворот выходил? Понимаю, прошло много времени, но ты ведь память имеешь крепкую, помоложе моей.

Иван рассмеялся:

— Ну уж! Куда мне до твоей памяти! Не припомню всего. Мало ли? Мы, караульные, тогда еще частенько выходили, если только со стен, конечно, о поляках не предупреждали… Надо ж было стену осматривать, проверять — не нарыли ль там чего ночью… Нет, не помню.

— Я спрашиваю не про караульных. Кто-нибудь из тех, кто обычно не ходит, кому особенно незачем было бы покидать город? Не помнишь таких? Или такого?

— Само собой, нет. Без разрешения воеводина никто уйти не мог, только мы — нам дозволялось. Так что если бы кто из городских либо посадских заявился, мы б точно запомнили.

— А из воеводской избы? Им-то тоже разрешалось.

Довотчиков вдруг нахмурился.

— А ведь было, Лаврентий Павлиньи. Ей-ей, было!

Логачев подобрался, будто гончая, которую готовы спустить на дичь.

— Ну?

— Перед самым рассветом Клим Сошников, воеводской избы подьячий приходил. Сказал, что его воевода отправил поглядеть, каков урон польские ядра снаружи стенам нанесли. Сверху ведь видать плохо. А тут, мол, как рассветет, он вдоль стен и пройдется — как раз доберется до мест, куда сильнее всего лупили. Мы ему говорим: «Ты осторожнее. Еще сверху не видать ничего: если вдруг ляхи наскочат, стража тебя и предупредить не успеет». А он в ответ: «Ничего, и сам увижу. При мне два пистоля, значит, если что, за меня одного, по крайней мере, два ляха в землю отправятся! Уложу даже на бегу!»

— Подьячий он, что — стрелять умеет? — удивился было Лаврентий, но тотчас осекся. — Ах ты, леший! Я ведь и позабыл: он же вроде из охотников… Ты что слыхал про него, Иван?

— Как что? — удивился Довотчиков. — Охотник он, самый что ни на есть славный. Прежде зимой на посад белок да хорей привозил — одно загляденье. Только сейчас какое там — «на бегу»! Это он шутил так. Его на охоте хозяин поломал, с тех пор охромел Клим. Болел долго, едва Богу душу не отдал. Не до охоты ему стало. Оставили его при хозяйстве — ну, дрова там колоть, починить что. А дальше купцы грамоте выучили — великая охота оказалась у Климки до той грамоты. Стал платежные книги вести — кому из купчин лень самому писаниной заниматься. Так и попал потом в воеводские подьячие.

— Этой всей истории я не знал! — проговорил Логачев. — А ходит он совсем плохо?

Иван пожал плечами, старательно доскребая ложкой остатки похлебки.

— Ну, не так чтобы… Бегать не может, это верно. А вообще уж привык к своей ноге покалеченной. Лет-то сколько прошло…

— И когда он после осмотра стен вернулся в тот день, о котором сказывалось? Не помнишь?

— Вроде, спустя час али два, — напрягши память, проговорил Довотчиков. — Так и пройти ему нужно было немало. И вернуться. А что? Неужто думаешь, Лаврентий Павлиныч, будто это Климка гонца твоего, что из Москвы пришел, ножичком под сердце ткнул? Да не смеши. Климка — человек ученый, конторский, а человека так ножом по-простому убить — тут злоба нужна да навык.