— Итак, слушай. Неотредактированная история моей жизни звучит так: моя мать Мелисса имела страсть к героину, плохим мужчинам и государственной лотерее. И чтобы ты не подумал, что она была ужасным человеком, во всем этом виновата не она одна. Мать выросла в доме, где царствовал подавляющий религиозный фундаментализм. К несчастью, она влюбилась в мальчишку-еврея, своего одноклассника. Дед не одобрил этот выбор и выставил ее из дома. Ей тогда было шестнадцать лет.

— Я так понимаю, этот злополучный возлюбленный и есть твой отец?

— Ха! — презрительно фыркнула Эди. — Как я бы этого хотела!

Хотела, потому что, если бы ее отцом был Джейкоб Штейнер, возможно, ее жизнь сложилась бы иначе.

— По словам матери, произошла авария. Сильный порыв ветра бросил машину на дерево. Джейкоб погиб на месте, мать осталась в живых.

— Это тогда она пристрастилась к наркотикам?

— Горе ее едва не убило, — кивнула Эди. — По крайней мере, такое оправдание приводила она, объясняя, почему сломалась. О, время от времени мать приводила себя в порядок. И получалось у нее неплохо. Вот только вскоре от нее снова начинало нести перегаром и блевотиной.

Приблизительно тогда же стали появляться незнакомые мужчины, и тонкие стенки жилого прицепа не заглушали стоны и крики.

— Полагаю, в этом месте следует упомянуть о том, что мать понятия не имела, кто мой отец. Она считала, что это, наверное, был «тот парень с „Харли-Дэвидсоном“». Но, повторяю, это были лишь предположения.

Признавшись в том, что она незаконнорожденная, Эди уставилась на вытертый ковер под ногами. Она могла только гадать, что думает о ее прошлом Кэдмон. Вероятно, сам он вырос в пристойной английской семье. Прямиком из «Саги о Форсайтах».

— Похоже, у твоей матери была трагическая жизнь, — тихо проговорил он.

— Точнее, трагически сломанная. В любом случае, жизнь эта была недолгой. В свой двадцать восьмой день рождения мать умерла от передозировки. Я обнаружила ее распростертой на полу нашего жилого прицепа под звуки «Прекрасной Мелиссы» из старенького магнитофона. Говорят, только хорошие люди умирают молодыми, но… — Эди махнула рукой, словно прогоняя эту мысль. — Неважно. Я сама не могу сказать, к чему начала этот разговор. — Она опустилась на край кровати, внезапно почувствовав себя очень усталой.

— Сколько тебе было, когда умерла мать?

— Мм? — Эди запоздало осознала, что Кэдмон задал ей вопрос. — О, одиннадцать.

Одиннадцать, приближающиеся к сорока.

— Если не возражаешь, расскажи, что с тобой сталось после смерти матери?

Кусая нижнюю губу, Эди задумалась, рассказать ли Кэдмону правду. Но, подобно несущемуся составу, у которого отказали тормоза, она уже не могла остановиться и ответила на его вопрос:

— Меня отдали приемным родителям. Там нас было пятеро. Постарше, помоложе. Те, кто постарше, знали, что к чему, остальные ни о чем не догадывались.

— О чем это ты? Ничего не понимаю, — нахмурился Кэдмон.

— У Лонни Уилкерсона, моего приемного отца, человека, подписавшего контракт со штатом Флорида обеспечить меня надежным, чистым, здоровым домом, была тяга к маленьким девочкам.

— Проклятый подонок! Только не говори…

— Я должна рассказать тебе всю правду, — перебила его Эди.

Пожалуйста, Кэдмон, позволь мне рассказать все. Дай мне воскресить эти жуткие воспоминания. В надежде наконец освободиться от них.

— Как-то ночью Лонни пришел в комнату, где я спала с двумя девочками постарше… зажал мне ладонью рот, стащил с меня трусики и… изнасиловал. — Говоря, Эди держала голову опущенной. Она не ждала от Кэдмона сочувствия. Не ждала гнева. Ей просто был нужен слушатель. — До сих пор я не могу вспомнить подробности… это было что-то ужасное. Я только помню, что все произошло очень быстро, мне было больно, и еще я боялась задохнуться. — Вздохнув, Эди подняла взгляд на Кэдмона. Как она и предполагала, у него на лице были написаны в равной степени ярость и скорбь. — Это все, что я помню. Это, а также то, что на протяжении следующих двух месяцев такое происходило раз в неделю. Когда Лонни принялся за новенькую, та сразу же рассказала обо всем работнику социальной службы, и нас разбросали по другим домам. — Она помолчала, сражаясь с давнишним чувством вины. — Это я должна была разоблачить чудовище, но… Я боялась, что меня бросят и мне придется начинать сначала.

Опять сначала.

— Ты была еще ребенком, — возразил Кэдмон.

Эди покачала головой, не желая спорить, и продолжала:

— Так или иначе, чтобы сделать долгий рассказ не таким долгим, через несколько лет один работник социальной службы сжалился надо мной и, не поленившись, разыскал родителей моей матери. Я прожила с ними до тех пор, пока мне не исполнилось восемнадцать.

Когда, как и ее мать до этого, она села на междугородный автобус и уехала из Чероу. Чтобы больше никогда не вернуться.