«Дёмин,»- догадался Нечаев, и снова закинув автомат за спину, негромко крикнул, задрав голову к вьющейся над воротами «колючке»:

– Спишь, что ли там? Открывай давай!

Шаги приблизились. Распахнулось обзорное окошко. Показалось мятое и опухшее со сна лицо Дёмина. На голове - колтун светлых волос. Какое-то время, тупо моргая, Дёмин разглядывал ефрейтора.

– Нечай, ты-ы, што-о-о ль?
– растягивая в кривом зевке рот, поинтересовался, наконец, Дёмин.
– Хода чё делает?

– Аэробику смотрит. Открывай, говорю, времени мало. За Черкасовым я.

Калитка, придерживаемая Дёминым за железный засов, приоткрылась, и Нечаев, перешагнув высокий порог, оказался на внутреннем дворе гауптвахты.

Разлинованный на квадраты асфальтовый прямоугольник двора с трёх сторон был огорожен всё тем же высоким, глухим забором с колючей проволокой. Здесь было ощутимо прохладней - солнце не успевало прогреть плац и бетонный арестантский блок, сплошной серой стеной идущий с северной стороны. Узкие, в частую решётку окошки снаружи были прикрыты «ресничками» - уродливыми жалюзями. В дальнем углу, у стыка стены и забора, виднелась чёрная металлическая дверь. С крыши, над дверью, свешивал круглую и выпуклую морду прожектор.

Цокая подковками, Нечаев направился через плац к двери

Дёмин, ковыряя в носу, плёлся сзади.

– Нечай, слышь, Нечай!..
– забубнил он, разминая пальцами и внимательно разглядывая вытащенную козюлю.
– Вот ты парень умный, наверное... Так вот ты мне скажи... Как, по-твоему, правую ногу отличить, например, от левой? А? Нет, ты не молчи, а ответь... Как отличить-то?

Нечаев покачал головой. Подойдя к двери, обернулся.

– Делать тебе нечего? «Как, как»... Правая нога - она и есть правая! Ничего тут отличать не надо. Чего мне мозги пудришь?
– стараясь говорить веско и независимо, нахмурился ефрейтор.

Дёмин хитро улыбнулся:

– Так это ведь только на первый взгляд она правая! А вдруг приглядишься внимательней - а она - хуяк!
– левая на самом деле окажется! Чё тогда делать будешь? А?..

Нечаев, хмыкнув, дёрнул за ручку. Распахнул дверь. Из тёмного небольшого коридора потянуло застоявшимся табачным дымом и сыростью.

– Не жарко тут у тебя, - привыкая к полумраку, бросил Нечаев, и почему-то пригнувшись, шагнул внутрь.

Гауптвахта была «своя», внутренняя, и имела всего пять камер. Три общие - на шесть человек каждая, и две одиночки.

В конце коридора стоял обшарпанный стул с накинутым на спинку бушлатом.

На сиденье, под дёминскими пилоткой, ремнём и подсумком, лежал автомат. Тускло, словно селёдочное брюхо, поблескивал штык-нож.

Сегодня единственным постояльцем губы был Черкасов.

Нечаев остановился у дверной ниши с крупной красной цифрой «2» наверху. Глянул на Дёмина.

Тот, вытерев пальцы о галифе, ушитые до состояния трико, похлопал глазами. Втиснул руки в карманы и невинно посмотрел на Нечаева:

– Чего?

Нечаев молча развернулся, подошёл к стулу, ощупал карманы бушлата, потом заглянул в подсумок и нашёл связку ключей.

Кинул их Дёмину:

– Надоел уже... Открывай!

Дёмин, быстро глянув в глазок, всунул длинный ключ в скважину. Обернулся:

– Это, товарищ генерал-ефрейтор - тренировка солдатской смекалки. Повышение ума и сообразительности. А так, вообще, сегодня молодец. В прошлый раз-то, помнишь, не нашёл?..

– Хорош болтать! Нам идти надо. Открывай давай, сколько раз говорить можно!
– строго попытался прикрикнуть Нечаев.

Дёмин развеселился.

– Яволь, майн фюрер!
– вскинув правую руку, распахнул дверь в камеру: - Вставайте, граф! Вас ждут великие дела!
– прокричал он внутрь.

Черкасов - рослый, плечистый, - медленно поднялся с корточек. Не спеша подошёл к двери. Загородив собой бледный свет из окошка под потолком, встал в проёме. Руки сунул в карманы.

Нечаев невольно засмотрелся на него.

Волосы тёмные, на висках и затылке под ноль. Короткая косая чёлка на высоком лбу. Лицо загорелое и уверенное, чуть плакатное. На лбу и подбородке два тонких и белых шрамика. Глаза зелёные, насмешливые. Увидел Нечаева и широко, открыто улыбнулся. Вынул руку из кармана и протянул, кивая:

– А-а! Старый друг! Ну, здорово, зёма!

На секунду замешкавшись, Нечаев смущённо улыбнулся в ответ и пожал руку Черкасова.

Лестно было услышать от Черкасова «зёма». И хотя земляками они быть никак не могли, всё равно - приятно.

– Пошли, что ли?

Черкасов, улыбаясь, заложил руки за спину. Глянул на Нечаева.

– Ну, веди на расстрел, красная сволочь!

Нечаев поправил сзади складку гимнастёрки и искренне удивился:

– Чего это я сволочь?