Еще немного поколебавшись, Деб неохотно кивнула:

— Ты прав. Без этого нельзя. — Она посмотрела в окно. — Только давай подождем до ночи. Такие дела легче проделывать в темноте, — заявила она, точно всю жизнь занималась ограблением могил.

Чем больше мы обсуждали мою историю, тем больше склонялись к мысли, что Деб права. Я выжил благодаря инстинктам, но рассудок у меня помутился — вот мне и пригрезился год жизни в городе. Прямо-таки сериал «Даллас». Вот только мне самому эта версия казалась дурацкой. У меня в голове не укладывалось, что морок может быть таким осязаемым, таким реальным. Ладно бы, если бы у меня случались периодические приступы, если бы я погружался в свою искусственную вселенную и тут же выныривал из нее, как шизофреник с распадом личности…

Но галлюцинация была последовательной. Я мог отчитаться за каждый день, за каждого персонажа, за каждую мысль и встречу. Верно, что мир этот был странноватый и я, как теперь понимаю, вел себя в нем странно. Но он казался не менее реальным, чем этот. Никаких перескоков, никаких сбоев — если не считать последних двух дней: чудесное заживление ран, приезд сюда. Неужели помраченный рассудок способен на такую чистую работу?

То и дело я окидывал Деб испытующим взглядом. А она-то настоящая? Может быть, сон, завихрение в мозгах — именно городок Сонас? Может быть, Кардинал вломил мне сильнее, чем я думаю. В любой момент окажется, что я валяюсь на ковре в его кабинете и тешусь фантазиями, а охранники тем временем хватают меня за ноги и выволакивают в коридор, чтобы добить. Вот почему опасно тревожить ткань реальности: она легко распускается, и ты повисаешь среди бесконечных нитей, которые на самом деле — ядовитые и скользкие змеи, и за них не уцепишься — укусят.

Весь день мы проговорили о прошлом. Деб достала старые фотографии, снимки маленького мальчика с моим лицом, моих родителей, нас самих в ранней юности, моих друзей. Я на фоне школы — то в роли ученика, то в качестве учителя. Оказалось, что осязание надежнее зрения и слуха: прикасаясь к предметам — ключам, спортивным наградам, дипломам, книгам, — я вспоминал связанные с ними события, переживания и чувства. Они укрепляли во мне ощущение реальности этого города, этого дома, этого человека по имени Мартин Робинсон. Зато от слов, лиц и имен мне не было толку.

— А что, если гроб не пуст? — спросил я.

— Даже не думай, — отрезала Деб.

— Как же тут не думать. Что, если в нем кто-то лежит?

Она перестала возиться с фотоальбомами.

— Да пуст он, это точно! — убежденно заявила она. — Или ты не здесь? Ты же не можешь находиться в разных местах одновременно. Во всю эту фигню с призраками я вообще-то не верю. Ты не умер, а значит, тебя не похоронили. Иначе тебя бы здесь не было.

Аргумент неопровержимый.

— Но если…

— Мартин! — сердито уставилась на меня Деб, с силой захлопнув альбом. — Хватит об этом говорить. Этого не случится. Мы и так на пределе. Ты нас обоих с ума сведешь, если не перестанешь зря болтать. Нет там никакого трупа. Мы это докажем, докажем, что ты жив и здоров, а потом отправимся к психологам и врачам. Они помогут.

— Надеюсь, что ты права, — пробурчал я.

— Мартин, — парировала Деб, — я не могу ошибаться.

На кладбище мы отправились в десять вечера. За время пути — а идти было долго — мы оба изнервничались. Ночь выдалась холодная и темная — непроглядная, как моя память. Вначале мы шли поодиночке, стесняясь друг друга, избегая соприкосновений; но, осилив с полмили, сблизились и зашагали бок о бок — вместе было как-то теплее. Тяжелые лопаты прибавляли в весе на каждом шагу. Клубы пара, вырывавшиеся из наших ртов, поднимались кверху и сливались в одно облако, массивное, как туча пепла над вулканом. Оно окружало наши головы, тянулось за нами кильватерным следом. Слышались крики сов; мелкие зверюшки суматошно разбегались с дороги и прятались по канавам.

Людей мы, к счастью, не встречали. Да и не ожидали встретить — кто будет шататься среди ночи в окрестностях клуба для мертвецов? Любители прогулок — и те угомонились. Не их время. Дети давно спят, да и любовники, утомившись, дремлют. Мир отдыхает, видит во сне утро. Пробил час вампиров, вервольфов и грабителей могил.

— Наши с тобой прогулки вспоминаются, — заметила Деб.

— Мы здесь гуляли? Не может быть!

— Да нет, дурачок. Но мы часто выходили из дома примерно в это время, если погода была хорошая, и болтались до утра. Нам это нравилось — уединение, ощущение, будто мы — единственные живые люди на свете.

— В месте, куда мы идем, так оно и окажется, — пробурчал я.

— Да.

Я сказал это в шутку, но Деб не рассмеялась.

Ворота — зловещая преграда между миром живых и миром мертвецов — были на запоре. Их столбы были увенчаны замысловатыми горгульями, чьи недружелюбные взгляды я почувствовал на своем затылке, когда мы стали перебираться через невысокую стену кладбища. Мы ступили за грань, отделяющую поведение добропорядочных людей от всяких гадостей. Оправдываться нам было нечем: мы знали, что поступаем дурно, но наши намерения были тверды.