Мы спрыгнули вниз. Под ногами захлюпала грязь. Высокая росистая трава пачкала наши брюки и противно щекотала щиколотки: казалось, нас пытаются ласкать мертвецы. По траве, оставляя за собой липкий след, ползали слизни; давя их ботинками, я всякий раз невольно вздрагивал. Один раз, запнувшись о камень, я чуть не растянулся плашмя — но успел упереться ладонями в ледяную землю. Поспешив подняться, я принялся оттирать ладони об штаны, но ощущение холода и сырости не исчезало.

Деб нежно положила руку мне на плечо. Я так и подпрыгнул от неожиданности, а затем, обернувшись, укоризненно скривился. Деб пристыженно развела руками, неуверенно улыбнулась.

— Извини. Ты вообще как?

Уставившись на свои руки, я еще раз попробовал их вытереть.

— Все нормально, — сухо сказал я. — Пошли. Покажи мне где.

Мы незамедлительно отыскали одну из множества посыпанных гравием дорожек, деливших кладбище на квадраты. Под ногами было сухо. Безопасно. Мы шли мимо статуй, памятников, надгробий. Одни были мраморные, другие гранитные, третьи — сверхсовременные, из пластмассы. Меня не оставляло ощущение, что каменные головы медленно поворачиваются, провожая нас глазами, накладывая на нас порчу. Я слышал шорохи, хотя кустов поблизости не было. Тучи в небе ненадолго расступились, сверху неожиданно брызнул лунный свет, и вокруг пустились в пляс причудливые тени. Я покосился на Деб: очевидно, она была встревожена не меньше моего или даже сильнее — и все же, закусив губу, не медля, решительно шагала вперед.

— Вот она.

Деб остановилась у малопримечательного надгробия. Если бы я наклонился и напряг зрение, то смог бы прочесть имя и даты. Но я этого делать не стал. Стоять перед этой могилой — и то было жутко. Зачем себя зря нервировать?

Закатав рукава и поплевав на ладони, я взялся за лопату. Оглянулся на Деб в надежде на одобрение. Но она пристально смотрела на надгробие. Медленно-медленно потянулась к нему рукой… но затем резко отдернула руку. Попятилась. Увидев, что я жду, перевела дух и кивнула: давай, дескать.

Я вонзил лопату в землю. Раздался звук, после которого я минуты две ничего делать не мог — просто замер на месте, дрожа, обливаясь потом, стискивая черенок. Наконец я набрался храбрости и вытащил лопату наружу — пытаясь не слышать чмоканья земли, неохотно отпускающей железо, — а затем второй раз вогнал лопату в грунт. Дальше все пошло как по маслу. Относительно…

Копать было тяжело. Сверху была плотная земляная корка, затвердевшая морозными ночами в прошлую зиму. Ниже пошел каменистый грунт — сплошная галька да сланец. Деб работала наравне со мной. Мы копали молча, тупо, точно бессловесные роботы. Разговаривать было недосуг.

Пробиваясь к гробу, мы извлекали из земли червяков, слизняков и насекомых — обитателей вечного мрака. Они слепо шевелились на комьях, ненадолго воспаряющих с наших лопат в воздух. Мы ломали им жизнь, выворачивали с корнем их миры. Глядя на них, воображая, как однажды они зароются в мою собственную плоть и, беспрестанно работая челюстями, сожрут ее без остатка…

Некоторые из них падали назад в яму — или нам на руки и на головы, застревали в волосах, соскальзывали за шиворот. В этот миг я понял, что такое смерть, и поклялся, что обеспечу себе кремацию. Вот до чего дошло! Тошноту я подавлял усилием воли, зная, что запах рвоты повиснет в воздухе и будет еще хуже.

Деб наткнулась на крышку гроба первой. Звук удара ее лопаты о твердое дерево будет стоять у меня в ушах до конца моих дней. Так Сатана отхлестал одного из провинившихся чертей крестом Христовым. Слышать такое я лютому врагу не пожелаю, тем более если речь идет о твоем собственном (предположительно твоем) гробе.

Мы отчаянно заработали лопатами, чтобы поскорее отмучиться и уйти домой. Раскидали землю, сгребая мелкие комья руками. И я во второй раз за последние дни проклял себя за то, что не додумался прихватить с собой перчатки. Впрочем, мне повезло больше, чем Деб: у меня ногти были короткие, плотно прилегающие к пальцам, а у нее — длинные, и земля забивалась под них целыми горками.

Шурупы словно вросли в гроб. Я провозился с ними целую вечность. Поранил в нескольких местах руки — и, слизнув языком кровь, задумчиво уставился на ссадины. Если Деб права и мой годичный отпуск на службе Кардинала — лишь сон, эти ссадины продержатся почти неделю. Но в том случае, если они заживут к утру…

Наконец шурупы сдались моим ударам и проклятиям. Я, тяжело дыша, откинулся на стену ямы. Деб поглядела на меня.

— Страшно? — спросила она тихим, срывающимся на писк голоском.

— Чуть не обделался, — подтвердил я.

— Я тоже. — Ее трясло. Я притянул ее к себе и обнял. — Если там что-то есть… — начала она.

— Нет там ничего, — возразил я. — Ты меня еще дома убедила, помнишь?

— Помню. И тогда я сама верила. Но здесь, среди мертвецов, когда шурупы сорваны… Мартин, а если вправду…

— Тс-с. Ничего не говори. Давай откроем и посмотрим. Время разговоров и переживаний миновало.

Я сделал глубокий вдох. Это не помогло.