–  А это запросто.
– Дьяк встал и, подозвав какого-то длинного человека в темной ферязи, представил гостю: - Алексий, управитель местный. Он тебе, Иван, все и обеспечит. Ну а мы пока поминать будем.

Выслушав Ивана, Алексий, понятливо тряхнув головой, предоставил в его распоряжение смежную горницу, в которой из мебели имелся стол да огромный сундук, обитый медными, позеленевшими от времени и отсутствия чистки полосками.

–  Чернила, перо - нужно ли?

–  Нет. Хотя… - Подумав, молодой человек махнул рукой.
– Тащи! Может, и запишу что. Неча зря голову перегружать. А ты вот что, Алексий, зови-ка по очереди сюда тех, кто с покойничком был наиболее близок, с кем он обычно куда-нибудь ездил, ну и тех, кто хозяина вашего последним видал.

–  Понял.
– Управитель чуть улыбнулся.
– Спроворим.

Первым в горницу вошел совсем еще молодой парнишка, лет, может, пятнадцати на вид, а то и поменьше. Белобрысый, щупленький, с каким-то загнанным и потухшим взглядом.

–  Вот… - отрок поклонился и смущенно потер руки.
– К тебе, стало быть, господине. Алексий сказал…

–  Ты кто таков?
– обмакнув перо в чернильницу, живо поинтересовался Иван.

–  Онисим, Егория нашего холоп… - парень вдруг всхлипнул. Совершенно непритворно всхлипнул, а из глаз хлынули слезы, - видать, отрок искренне любил своего погибшего господина.

–  Садись вон, на лавку, Онисим, - Иван махнул пером.
– Да сырость тут не разводи, говори по делу.

–  Спрашивай, господине.

–  Когда ты в последний раз видел своего господина?

–  Тогда… - Онисим сгорбился и, глотая слезы, зашмыгал носом.
– В тот самый день, когда… Господи, Господи, да разве ж…

–  Господа молить опосля будешь, - безжалостно прервал Иван.
– Сейчас подробненько расскажи: как там все в тот день было? С самого утра и до… Ну, ты понял.

–  Дак обычно все было.
– Парень поднял заплаканное лицо.
– С утра самого в Кремль поехали, в приказ.

–  В какой именно?

–  В… Земский вроде…

–  Так-так-так! Интересно! И зачем же вы туда поехали?

–  Знамо, зачем. Господине службу искал. Вот тятенька его, Федор Иванович, и написал письмишко самому Семену Никитичу Годунову… Тот и должен был пособить. Семен Никитич - человек важный…

–  Знаю я, кто такой Семен Никитич.
– Иван задумчиво почесал подбородок. Вот как оказывается! Этот погибший Егорушка вполне мог претендовать на важный пост в приказе! И молодость тут не помеха, не молодость главное и не знания - но знатность рода!

–  Ну вот, поехали, - продолжал Онисим.
– То есть это Егорушка поехал, а язм, грешный, за стремя держась, рядом с конем побег.

–  По пути никого не встретили?

–  Не… В Кремле только, у самых приказов… да там много народу толпилося.

–  Так… а потом?

–  А потом боярин мой к Семену Никитичу зашел, язм покуда во дворе у коновязи ждал. Потом вышел - радостный. Скоро, говорит, в Разбойном приказе служить буду. Не простым, конечно…

–  Уж ясно, что не простым… - Иван на миг ощутил нечто вроде зависти к погибшему парню. Да уж, как говорится, не имей сто рублей, не имей сто друзей, а имей семейство родовитое, старинное, знатное! Уж тогда - все дороги открыты. А тут служишь-служишь, ночей не спишь, со всякой пакостью возишься - и на тебе, до сих пор - дворянин московский. Хоть бы до стряпчих повысили, так ведь нет, куда там… Ладно.
– А что, кто-то знал про новую господина твоего должность?

–  Не-а… Хотя… В корчму по пути заглядывали - господин пиво пил.

–  В корчму или в кабак?

–  К Ивашке Елкину.

–  Поня-а-атно.

Выходит, в кабаке Егорий и протрепался. За это и убили? Хм… Вряд ли. Кому надо-то? И главное, так вот зверски - все внутренности повырывали… Лекаря еще раз допросить… Да-да, обязательно.

Больше ничего существенного по делу Онисим не показал, как и те из дворовых, коих удалось опросить, - остальные попросту уже опьянели, да и вряд ли они знали что-то такое-этакое, что помогло бы пролить свет на это мерзкое дело. За стеной уже раздалась песня - как и всегда бывает, поминки постепенно перешли в обычную пьянку. Ну, правильно - они ж для живых…

Опрокинув еще одну чарку на помин души убиенного, Иван самолично отвязал коня и поехал прочь. Следовало поторапливаться - смеркалось, а ездить в одиночку по ночной Москве означало без нужды рисковать головой, о чем неоднократно предупреждал Ртищев.

Когда Иван приехал домой, там еще не было ни Митьки, ни Прохора. Не вернулись еще парни, работали. Поднявшись в натопленную горницу, юноша уселся на лавку, расстегнул кафтан и, скинув сапоги, блаженно вытянул ноги. Неслышно скользнув в дверь, приникла к плечу Василиска - Иван обнял невесту, провел рукою по волосам:

–  Саян на тебе какой… переливчатый…

–  С твоих подарков аксамиту купила… Красивый?

–  В цвет глаз. Синий. А бусы, что я подарил, чего ж не носишь?

Василиска притворно отпрянула - статная, красивая, синеокая, с толстой темно-русой косою. Сверкнула очами:

–  Как это - не ношу? Ты просто не видел, Иванко!
– улыбнулась загадочно.
– Хочешь взглянуть?

–  Хочу…

–  Прикрой-ка дверь поплотнее.

Встав с лавки, Иван подошел к двери, прикрыл, задвинул малый засовец, обернулся…