— Мы не ссорились, папа. Я просто велела ему собрать вещи и уйти. Можно я останусь у тебя на ночь? Я не могу вернуться к себе, пока не буду уверена в том, что его там уже нет.

Тиффани сделала большой глоток виски и почувствовала, как приятное тепло разливается по ее телу.

— Неужели так серьезно?… Нет, конечно, ты можешь остаться — это твой дом. Но послушай, Тифф… — Джо присел на подлокотник дивана, и его ноги едва доставали до пола. — Может быть, ты просто погорячилась? Я имею в виду… а что именно произошло? Ты застукала его в клубе с какой-нибудь красоткой?

Тиффани переменилась в лице и вскочила, полыхая праведным гневом.

— Я застукала его в постели с мужчиной! — крикнула она. — А теперь скажи, погорячилась я или нет? Они занимались любовью в моем доме… на софе в гостиной. — Эта мерзкая сцена снова предстала у нее перед глазами: Аксел, возбужденный и вспотевший от усилий, кокетливо улыбающийся юноша… — Я вошла, а они были там… Аксел не знал, что я вернусь домой так рано. Я оставила ему сообщение на автоответчике… — Она запнулась, и тихий крик отчаяния, предвещающий начало истерики, вырвался у нее из груди.

Джо неторопливо поднялся, поставил бокал на стол, потом подошел к Тиффани и со всего маху ударил ее по щеке. Через минуту он крепко сжимал ее в объятиях и ласково гладил по волосам, как не делал с тех пор, когда она была совсем малышкой.

— Прости меня, доченька. Я должен был так поступить, — сказал он, взяв ее обеими руками за голову и целуя в покрасневшую, распухшую щеку.

Тиффани не могла вспомнить, как ни старалась, когда отец в последний раз называл ее «доченькой».

После бессонной ночи — Тиффани и Джо проговорили до рассвета, до тех пор, пока из-за небоскребов Манхэттена не показался первый лучик восходящего солнца, — она приняла душ и отправилась к себе домой. Джо в это время уже крепко спал. Накануне у него выдался невероятно трудный и долгий день.

Меланхолическая атмосфера, свойственная городу в часы рассвета, передалась и Тиффани, найдя в ее душе благодатную почву. Манхэттен погрузился в печаль и уныние вместе с ней. Серые и пустынные улицы, по тротуарам которых ветерок гонял обрывки вчерашних газет, как будто противились солнцу, мечтая о возвращении ночного мрака. Тиффани взяла такси и по дороге домой размышляла о том, как ей жить дальше.

Очевидно, что она оказалась в полосе неудач — этот брак стал ее третьей по счету серьезной ошибкой за последние два года. Когда же придет конец этой черной полосе? Хватит ли у нее сил дождаться светлой, которая непременно наступит? Сначала Хант, потом маленький Дэвид, теперь Аксел. Возможно, ей на роду написано быть несчастной в любви. Наверное, она привлекает как раз тех мужчин, которых не умеет удержать. Тиффани не любила копаться в своей душе и никогда раньше не занималась самоанализом — вероятно, пришло время сделать это. А вдруг она сама внушила себе, что должна непременно быть несчастной? Что, если она хочет этого и, будучи от природы лишенной самоуважения, подсознательно тянется к мужчинам, которые в конце концов оскорбят и унизят ее?

Но ведь это абсурд! В отношении Ханта это еще могло оказаться правдой, но никак не в случае с Акселом. Он был красивым, умным и сильным мужчиной, без малейшего налета гомосексуальности. Как можно было догадаться о его тайном пороке? И тем не менее она должна была это сделать. Шестилетний опыт работы в театре и на телевидении не мог не подсказать ей, что что-то неладно. Так, наверное, и было, просто она не хотела замечать очевидного и обманывала себя. Почему? Вероятно, ей требовалось наказать себя за то, что случилось много лет назад, в далеком-далеком прошлом? Тиффани встряхнулась и закрыла глаза. Нет, в такую рань нельзя принимать серьезных решений, тем более после того, как не поспишь сутки.

Дома Тиффани первым делом отправилась на кухню. Надо было сказать Глории, что Аксел ушел. В подробности вдаваться не следует, достаточно сообщить, что с этого дня она снова будет жить одна, как прежде.

Звук его голоса заставил ее вздрогнуть и похолодеть. Он доносился из спальни. Не помня себя от страха, Тиффани толкнула дверь ногой и распахнула ее настежь. Аксел сидел на постели, закутанный в полотенце и еще мокрый после душа, и разговаривал с кем-то по телефону.

Тиффани развернулась и пошла в мастерскую. Она опустилась в мягкое кожаное кресло и сжала виски ладонями. Голова у нее кружилась, перед глазами плыли черные круги, как бывает на грани обморока. Она с усилием поднялась и достала из-под рабочего стола бутылку виски. Стараясь собраться с мыслями, она сделала глоток прямо из горлышка и провела дрожащей рукой по лбу. На нем застыли крупные капли холодного пота. Почему же Аксел не ушел? Он должен был сделать это еще вчера вечером.

В этот момент дверь открылась, и в студию вошел Аксел. Его узкие бедра обтягивали голубые джинсы, на широкой загорелой груди поблескивал золотой медальон. Аксел с минуту молча смотрел на нее, и только потом сказал:

— Я не мог уйти, не поговорив с тобой, Тифф.

У нее заныло сердце. В голосе Аксела было столько раскаяния и боли, что ей стоило неимоверных усилий не разрыдаться.

— Увиденное тобой не означает, что я тебя не люблю, — осторожно подбирая слова, продолжал он. — Поверь мне, Тифф, я люблю только тебя. Ты часть моей души. У меня никогда не было человека более близкого, чем ты. Ты мне веришь?