Шрифт:
– Вот, – сказала Настя. – Здесь.
Артемий недоуменно огляделся. Поверхность невысокого бетонного сооружения на уровне пояса бледно отсвечивала в лунном свете. Ниже ни черта не видать
– Что – «здесь»?
До границы лагеря было довольно далеко. Да и колючая проволока никуда не делась.
Настя встала на колени рядом с бетонной плитой, взяла Артемия за руку и ткнула ей в черную бетонную стенку…
…Которой не оказалось на месте. Рука ушла в провал, из которого тянуло сквозняком.
– Здесь труба начинается, – пояснила Настя. – Я сама видела, как в нее залазили собаки. А потом они на той стороне бегали…
– Так то собаки… – неуверенно проговорил Артемий, заглядывая в трубу.
Можно смотреть до бесконечности – от этого мрак не становился светлее. Наверное, какое-то дренажное устройство.
– Э… А большие собаки-то? – спросил Артемий. Как-то не улыбалось застрять на полпути наподобие Вини Пуха.
– Не очень, – честно сказала Настя. – Но другого пути нет…
Вот и момент истины. Артемий вдруг поймал себя на странной мысли: ему страшно убегать. Нет, он боялся не охраны. Страшно снова оказаться в том, «нормальном» мире. Он слишком привык к этому кошмару. Наверное, так наркоман привыкает к самому отвратительному зелью…
Невдалеке залаяли собаки. Может, местные, сторожевые. А может, те самые, которые наладили сообщение через эту вот трубу. М-да… Было бы весьма неприятно наткнуться в темноте на зубастую пасть…
– Ладно, – сказал Артемий решительно. – Я пошел…
– Пусть нас вытащат отсюда… – тоскливо сказала Настя.
– Конечно-конечно…
– Только вот…
– Что?
– Я боюсь, чтобы не стало еще хуже. Ты ведь знаешь, как у нас спасают…
Перед глазами пронеслись кадры телерепортажей. Да, освобождение заложников – скользкая тема. Но тут же он вспомнил глаза, слепо пялящиеся из кошмарного ведра, и сказал решительно:
– Хуже не будет. Поверь…
Настя молча кивнула.
Он опустился на землю, выставил вперед руку. И неуклюже втиснулся в темноту.
9
– Послушай меня, тот, кого мы не видим, но кто день и ночь смотрит на нас. Ты знаешь каждый наш шаг, видишь истину. Ты не можешь ошибиться. И ты знаешь, что я говорю искренне… Я ничего не прошу для себя – я слишком ничтожен для этого. Но ты, всесильный, всевидящий, ты можешь многое… Нет, ты можешь все! И я молю тебя об одном: помоги нам, укажи нам путь к спасенью! Мы не знаем помыслов твоих, мы просто ничтожества, копошащиеся у твоих ног… Об одном прошу тебя: не оставляй нас! Не оставляй нас наедине со злом! Будь с нами, веди нас за собой! Аминь.
Зеленоватая инфракрасная картинка слегка размыта, но микрофоны прекрасно ловят звук голоса. Даже не голоса – едва различимого шепота. Усиленный электроникой, шепот становится громче крика.
И смысл лихорадочно произнесенных слов хватает за горло.
Это молитва.
Как это, оказывается, страшно – быть ИМ… Какое одиночество, какая беспомощность и ужас. Ужас от того, что взял на себя совершенно непосильную ношу. Более того – ты украл эту роль у того, с кем шутки плохи. С кем очень скоро придется встретиться один на один…
Павел прикусил губу. Сердце билось учащенно. Неожиданно он почувствовал себя лучше. Гораздо лучше. Просто совершенно здоровым!
И дело не в новом лекарстве, нет.
Дело в молитве.
Закрыл глаза и еще раз прогнал в уме слова этого человека. И снова почувствовал необычный прилив сил и тонкое, сладкое чувство, какое бывает только в счастливом сне…
Перевел дыхание и вдруг понял, что блаженно улыбается. Улыбается, как ребенок, нашедший под елкой груду многообещающих разноцветных коробок.
Неужели на него так подействовали эти слова? Неужели все, чего он в тайне от самого себя желал всю жизнь – чтобы к нему обращались, как богу? Откуда это в нем?
Мысли путались, он чувствовал себя пьяным.
А Бог-то не глуп! Он, оказывается, знает толк в удовольствиях! Какова ж сила миллиардов молитв, которые ты принимаешь каждый день, тысячи лет подряд? Даже страшно себе представить…
Павел расхохотался – совершенно счастливым, детским смехом. Он смеялся и не мог остановиться. По бледным щекам бежали слезы, тело содрогалось…