— У тебя все нормально? — спросил Ван.

— Не все. Канал в Нальчике погорел. Последнюю партию привезла крыса — пришлось ее замочить.

— Это плохо. Компоненты сейчас очень нужны — объемы продаж возросли, будут большие убытки, — говорил китаец. — Ты должен что-нибудь придумать, но компоненты должны поступать регулярно. Я не могу остановить производство. Куда я дену столько рабочих? — Ван указал на длинные столы.

— Я что-нибудь придумаю.

— Придумай, пожалуйста, Валера. У тебя же точно есть друзья в других подобных местах, я уверен, что есть. Кроме Нальчика, такие склады во Владикавказе, в Махачкале… там ведь тоже работают те, с которыми ты служил.

— Я что-нибудь придумаю, — повторил Валера.

— Мы с тобой уже два года работаем, и все было очень хорошо. Я тебе верю, Валера. Через три недели компоненты у нас кончатся — мы не сможем выпускать продукцию. Так что у тебя есть три недели.

Появился молодой китаец, молча протянул Валере ключи от машины и, взглянув на Вана, чуть заметно кивнул.

— Я уже знаю, зачем ты пришел, Михаил Геннадьевич, — проговорила судья Блинкова, мужеподобная женщина с огромным бюстом и толстыми сильными руками. Сигарета в ее пальцах казалась спичкой.

— Так это же замечательно, Алевтина Петровна, легче разговор пойдет, без прелюдии, — улыбнулся Пилюгин, присаживаясь и кладя тонкую картонную папку на колени.

— Давай без прелюдий, — сказала Блинкова и выпустила густую струю дыма. — Я знаю, зачем ты пришел, а ты знаешь, что я тебе отвечу. Может, на этом и закончим, чтоб время даром не терять?

— Я по поводу подследственной Ивановой, Полины Ивановны… террористки.

— Про нее я тебе и ответила… Вообще-то, какая она террористка? — Алевтина Петровна усмехнулась, повернулась в кресле, и большие груди заколыхались, как футбольные мячи, грозя порвать кофточку, обтягивавшую мощное тело судьи. — Дура недоделанная… таких дур не сеют — сами родятся.

— Вот и я про то же, — обрадовался Пилюгин. — Закурить у вас можно, Алевтина Петровна?

— Нельзя, — отрезала судья и закурила новую сигарету. — Тут и так дышать нечем.

— Вот я и говорю… — упавшим голосом повторил Пилюгин. — Дура и есть дура. И пусть до суда под подпиской ходит. Ну, куда денется? Был бы опытный злобный преступник — тогда, конечно, надо в СИЗО держать. А эту Иванову — на кой черт она в СИЗО нужна? И так камеры переполнены, — майор достал из папки лист бумаги, положил на стол перед судьей.

— Что это? — не читая, спросила Блинкова.

— Это я представление написал. На освобождение под подписку о невыезде.

— Забери. Не выпущу я ее под подписку.

— Почему?

— Следствию мешать будет. Жаловаться куда-нибудь побежит. Я в принципе никого под подписку не выпускаю, неужели не знаешь?

— Знаю, — обреченно вздохнул Пилюгин.

— Знаешь, а бумажки приносишь. А я считаю — раз посадили, значит, сиди и не рыпайся! Преступник в камере вину свою острее чувствует, и следователю с ним работать куда как легче. Я же тебе помогаю, Михаил Геннадьевич!

— Вы всегда нам помогаете, это правда, Алевтина Петровна. Потому я и пришел к вам с этой просьбой. Я ведь в этом деле еще и потерпевший — она меня застрелить хотела.

— Потому и удивляюсь, что ты за нее просишь.

— Я уже допрашивал ее… подробно разговаривали… — Пилюгин почесал в затылке. — Ну поймите, Алевтина Петровна, она же несчастная женщина. Сын один остался, одиннадцать лет, да еще инвалид — собака ему левую кисть руки отхватила. Родственников никого… дед, правда, есть, но что он есть, что его нету — толк один…

— Это ее муж в тюрьме от сердца умер? — уже заинтересованно спросила Алевтина Петровна.

— Ее, ее… Ну, почему под подписку до суда не выпустить? Куда она сбежать может? На каких свидетелей давить? Я к вашему доброму сердцу обращаюсь, Алевтина Петровна…

— Ну, ты не перегибай палку-то, Михаил Геннадьевич, не перегибай, — нахмурилась судья, но было видно, что обращение к ее «доброму сердцу» ей понравилось.

— Мы же не первый год друг друга знаем, Алевтина Петровна, — Пилюгин проникновенно смотрел на нее. — К другому судье я и просить не пошел бы, а к вам… Ей-богу, правильное дело сделаете!

— Ох, Пилюгин, и как ты ментом стал, убей бог, не пойму, — шумно вздохнула Блинкова, погасила окурок в пепельнице, подвинула поближе к себе бумагу и взялась за авторучку.