Держась за коленку, хромая на обе ноги, Ник медленно проковылял на голос, к тому месту, где раньше начинался относительно пологий склон: всего-то градусов сорок относительно поверхности земли.

Теперь там был обрыв – загадочный и обрывистый донельзя.

Ник осторожно подполз к самому краю, с опаской заглянул вниз. Да, бывает, знатно размыло: вчера был мирный склон, нынче – бездонная пропасть…

Свесился, чтобы увидеть дно пропасти, оценить её глубину, тут взглядом с чьими-то чёрными глазами и встретился.

Ну вот, нашлись и наши влюблённые голубки.

Айна и Сизый стояли на крохотном приступке, взявшись за руки и практически вжавшись в вертикальную каменную стену. Под ними было метров двести потенциального свободного падения – прямо в жёлтый водный поток, плотоядно гудевший внизу.

Понятно, во время бури решили спрятаться от ветра за отвесной скалой, потом вода сверху полилась, склон полностью размыла, вот и оказались в ловушке.

Пришлось Нику с себя последние штаны снимать (в натуре – как Лёха выражался), мастерить некое подобие верёвочной лестницы.

Значок заветный, что в брючном кармане хранился, прямо к трусам пришпилил – чуть повыше левой ягодицы.

Первой Айну вытянул наверх, что совсем и нетрудно было, весила чукчанка килограмм сорок восемь – пятьдесят.

А с Сизым знатно пришлось повозиться. Во-первых, весил он за центнер, а, во-вторых, ещё и правую руку вывихнуть умудрился.

Вытащили, всё же, вместе с Айной бродягу наверх, причём, в самый нужный момент, когда приступок, на котором он над пропастью стоял, начал окончательно и бесповоротно разрушаться.

– Спасибо тебе, командир, – поблагодарил Лёха, пыхтя и отдуваясь. – А то мы с Айной уже подумали, что скоро отдадим концы – так ни разу и не согрешив по-настоящему.

– Да, надо будет – согрешить. По-настоящему. Надо успеть. А то обидно потом будет, – улыбнулась Айна, глаза мечтательно прикрыв, и Сизого в щёку чмокнула.

Тот сразу оживился, девчонку здоровой рукой обнял, да и давай нацеловывать – серьёзно уже, в губы.

– Эй, эй, – вмешался Ник. – Совсем сдурели. Тут непонятно, на каком свете находимся, что делать дальше, а они, понимаешь, нежности разводят. Прекращайте это дело немедленно! Давайте думать о реалиях наших скорбных…

Реалии действительно оказались печальными до полной и окончательной невозможности.

Посмотрел Ник в сторону, где раньше лагерь располагался, а там и нет ничего.

Ни буровой, ни палаток, ни кухни-столовой, ни склада. Совсем ничего, только грязь бурая, да посередине площадки протекал жёлтый ручей, которого раньше и в помине не было.

Да и всё остальное вокруг изменилось до неузнаваемости.

Тундра совсем ещё недавно ярко-зелёной была, а сейчас в буро-пегую превратилась. Крохотные голубые озёра, в двух километрах от лагеря расположенные, слились в единую водную систему – цвета беж.

Даже небо – раньше голубое, задорное, молодое, как-то резко постарело, в тёмно-фиолетовые тона перекрасилось.

Айна Сизому ловко руку вывихнутую вправила, над коленной чашечкой Ника поколдовала, достала из кисета шепотку синего порошка, рану на плече присыпала щедро.

Можно и вниз спускаться. Только вот очень холодно – в одних трусах по Чукотке разгуливать.

Легко сказать – спускаться.

Двинулись со скоростью беременной черепахи, с трудом перебираясь через высоченные каменные завалы, непрерывно форсируя мутные ручьи.

Из одного завала торчала босая волосатая нога, в метре от неё на валуне стоял начищенный кирзовый сапог, пуская по всей округе солнечные зайчики.

Занятная картинка, такой, вот, чукотский сюрреализм.

– Будем из-под камней тело вытаскивать? – вяло поинтересовался Лёха.

Них только отрицательно рукой махнул, мол, не до ерунды нынче, есть и более важные дела.

Внизу, у самого подножья сопки, Эйвэ обнаружился. Лежал совершенно неподвижно, на кучевые облака глядел, помаргивая изредка. На теле никаких видимых повреждений не было видно, но в глазах читалось: не жилец.

– Что с вами, Маркус? – спросил Ник, осторожно приподнимая голову эстонца.

– Кончено всё со мной, – чуть слышно прохрипел Эйвэ. – Похоже, у меня позвоночник сломан. Пристрелите, Христа ради. И я мучиться не буду, да и вам со мной не придётся. Вам и без того сейчас непросто будет, а тут я ещё…. Пристрелите, прошу! Там фляга у меня на ремне, в ней воды немного, дайте глотнуть один раз, а потом – пристрелите…

Ник посмотрел на Сизого, тот извинительно развёл руки в сторону, мол, я бы и рад товарищу помочь, так нет оружия, из чего стрелять-то?

Айна эстонца водой из фляги напоила, осмотрела внимательно. Много раз поворачивала туда-сюда, спину ощупывала, руки поочерёдно поднимала-опускала.

Минут через десять вынесла вердикт:

– Может, будет жить. Может – нет. Ему долго лежать надо. Много есть мяса. Кровь оленью пить. Если Светлая Тень его любит, то будет живым. Ещё снег на тундру не ляжет, он ходить будет. Если раньше не помрёт.

Хороший вердикт, доходчивый и однозначный.

О носилках только мечтать оставалось.

Пришла Лёхина очередь – штаны с себя снимать. Порвали их на части, потом связали по-хитрому, получилось некое подобие конской упряжи. Обвязали Эйвэ, как получилось, поволокли по булыжникам и многочисленным лужам. Эстонец-то ничего, держался, только постанывал изредка да зубами скрипел.

А Лёхин значок с профилем Вождя Айна с гордой улыбкой себе на кухлянку прикрепила.

Ещё через час к лагерю подошли, то есть к тому месту, где он располагался когда-то.

Ветер северный подул, стало совсем холодно. Да и жрать после всех этих передряг ужасно хотелось, в животах уже урчало не по-детски.

В лагере царил настоящий разгром: грязи по щиколотку, бочки с бензином в беспорядке разбросаны по площадке, несколько досок из грязи торчали, больше – ничего.

Где же палатки, кухня полевая, станок буровой? Куда все люди подевались?

Прошёл Ник дальше, к склону, где кварцевая жила выходила на поверхность.

А нет никакого склона, равнина коричневая на его месте. Неосторожно шагнул вперёд – нога по колено провалилась в грязь, холодная жижа перелилась через край сапога.

Противно, холодно и мерзко, блин!

Пригляделся, а из этого коричневого месива торчит шпиндель бурового станка с зажатой в нём колонковой трубой. Рядом со станком лежала туша оленя – копытами вверх. Ещё дальше – несколько тел в армейской форме, лицами вниз. Вон чья-то спина в штатском пиджаке с мерзким чваканьем на поверхность вынырнула…

– Вот она какая, наша жизнь, – тяжело вздохнул подошедший Лёха. – Живёшь себе, в ус не дуешь. А тут – море грязи с сопки срывается. Раз-два, и некому уже в ус тот дуть. Эх, грехи наши тяжкие…

Плакать хотелось. От жалости к погибшим, от тоски бесконечной. От досады, наконец, чёрт побери!

Если это не поражение полное, тогда что?

Полное поражение, неоспоримое, окончательное, обжалованию не подлежащее.

Разгром натуральный.

Нет больше бурового станка, коронки с гохрановскими алмазами в грязи утонули, все карты геологические утрачены безвозвратно.

Какое такое золото? Придётся теперь стране без него как-то обходиться.

Как теперь Курчавому в глаза смотреть? Он на Ника так надеялся, так в него верил! А что, в конечном итоге, получилось? Позор один, фиаско гнусное, непростительное. Да и трибунала теперь не избежать.

Всех теперь к стенке поставят и шлёпнут, всех, Курчавого и Айну включая.

Оно и правильно, зачем свидетелей такой глупой коллизии в живых оставлять? Незачем! Кончить всех да и забыть об этой несуразности – на веки вечные.

Впрочем, можно патронов и не тратить, народное достояние, как-никак.

Всё равно скоро сдохнуть придётся – от голода обычного…

Вот, примерно так Ник и думал, окрестности в поисках чего полезного обходя. С находками было совсем не густо. Только кусок брезента нашёл – бывший тент, висевший раньше над складом – да эмалированную кастрюлю.

Остальные бойцы тоже были при делах. Сизый куском широкой доски площадку от грязи освобождал, старательно сгребая её во все стороны. Эйвэ в беспамятстве валялся, изредка в бреду матерясь на родном эстонском. Айна, изготовив из бывших Лёхиных штанов отдалённое подобие лассо, целенаправленно пыталась набросить петлю на заднюю ногу мёртвого оленя, лежащего в грязи рядом с утонувшим буровым станком.

– Лёша, командир! Идите ко мне. Надо помогать. Одной Айне не справиться, – радостно позвала девушка.

Больше часа промучились, выволакивая тяжеленную тушу на твёрдую землю. Непростое это дело – мёртвого оленя из грязевого болота тащить.

С момента окончания катаклизма часа три всего прошло, так что туша была ещё тёплой, даже кровь свернуться не успела.

Испачкались все – с головы до ног, последние трусы включая, в сапоги грязи начерпали вдоволь.

– Надо двигать к Палявааму, – предложил Ник. – Вдруг, избушка уцелела? А и не уцелела, так там хотя бы, на крайний случай, умыться можно.

– Точно, – поддержал его Лёха. – А ещё под избушкой, в леднике, с десяток хариусов должно лежать. Обязательно надо туда двигать, век свободы не видать…

Оленину пришлось есть сырой. Спичек не было, да и с сухими дровами наблюдались проблемы. У Айны подзорная труба уцелела, но солнце стыдливо пряталось где-то за облаками – не разжечь огня.

Мелко-мелко мясо нарезали, найденную Ником кастрюлю наполнили до краёв оленьей кровью. Берёшь кусочек мяса, в кровь макаешь да и глотаешь не жуя. Противно, конечно. Но деваться некуда, организму калории необходимы. Поэтому, пусть и через силу, но – глотай!

Эйвэ тоже смог выпить немного тёплой оленьей крови, сделал несколько полноценных глотков.

– Это хорошо, – обрадовалась Айна. – Глотает, значит, будет жить. Ещё и бегать будет. Оленя обгонит. Когда-нибудь…

Из найденных досок и досочек смастерили носилки-волокуши, Эйвэ к ним крепко привязали. Айна себе за спину закрепила оленью ногу, первой пошла – с кастрюлей в руках. А что делать, воды-то нет, а пить хочется. Оленья кровь плохо жажду утоляет, но хоть немного – и то хорошо. Выбора всё равно не было.

Через четыре часа вышли к Палявааму. Потеплело у Ника на сердце – словно друга давнего встретил, верного и честного.

Река разлилась, до избушки сантиметров десять всего оставалось. Паляваам угрожающе гудел, плевался во все стороны кусками ржавой пены, неся к океану свои коричневые, на этот раз, воды.

В бушующих струях проносились ветки деревьев, вырванные с корнем ягодные кусты, трупы оленей, песцов, леммингов…

Ник на эти мелочи никакого внимания не обращал.

Вода! Можно пить – сколько захочешь! Добрёл до Паляваама, опустился на колени и пил, пил, пока живот не надулся гигантским барабаном.

Рядом с ним тяжело отдувались Лёха и Айна. Хотелось пить и пить, без всяческого перерыва, но свободного места в организмах уже не было…

– А мне? Мне тоже дайте попить! Прошу – воды! Вот же она, кружка, пусть и дырявая, – жалостливо попросил Эйвэ. – После этой крови оленьей дайте глоток воды. Умоляю – дайте!

Напрасно это он совсем. Просить – себя не уважать. Молчал бы, скорбные рожи корча, сами бы водички налили в его тару нехитрую.

А так Сизый сразу нужные выводы сделал, вспомнил всё полезное, чему успел научиться за время своего пребывания в славных рядах НКВД.

Как там принято «языков» в военное время допрашивать?

Вот, и решил Лёха воспользоваться полученными знаниями.

– Пить хочешь? – строго так спросил у эстонца. – Хрен тебе в рожу белобрысую. Вот, когда расскажешь, как всех нас продал козлам заграничным, тогда и дам глотнуть. А если не сознаешься, то и мучайся. Сдохнешь – невелика потеря. Если и помрёшь, то только из-за собственного упрямства…. Сознавайся, дурачок, если жить хочешь!

Ник не стал вмешиваться: пусть уж сами между собой разбираются, а он здесь – не местный. Не, пацаны, сами свои шарады решайте…

Через полчаса Эйвэ во всех смертных грехах сознался – за один глоток воды. И в Ленина стреляла его любовница – вследствие хронического полового неудовлетворения, и убийство товарища Кирова Эйвэ лично организовал, и золото чукотское нашёл уже лет сорок как тому назад да и вывез коварно – куда-то в сторону созвездия Альдебарана…

Пришлось всё же Сизого на место поставить: прочитать целую лекцию о презумпции невиновности и о методах доказательства вины – безвинно виноватых…