Очнулся Ник ночью, в предрассветный час. Закат ещё догорал пунцовыми углями, а рассветная зорька уже теплилась – робкой улыбкой.

Ник сидел на земле, прислонившись затылком к широкому колесу верного «багги», правой щеке было тепло, во рту притаилась великая сушь.

– Попей, командир, – откуда-то издалека попросил Сизый. – Попей! Тебе сейчас пить много надо. Это отвар золотого корня, Айна в тундре нашла…

Губ коснулся прохладный край алюминиевой кружки, Ник сделал несколько жадных судорожных глотков, закашлялся. Вкус у напитка был странный: кисловатый, с привкусом имбиря.

– Что со мной? – спросил Ник. – Где мы? Где Айна?

Лёха опустился перед ним на корточки:

– Похоже, тот рыжий крыс – чмо гадкое, что тебя укусил за плечо – в кровь умудрился какую-то гадость занести. И ничего тут странного нет, лемминги же не чистят зубов специальным порошком под названием «Жемчужный». Мы всё там же, где тебя Кондратий чуть не хватил. Я-то – лох тюремный, машину не умею водить. Ничего, потом подучишь, я способный. А Айна сейчас камлать будет, шаманить то есть. Просить у местных богов, чтобы они тебе даровали выздоровление. Даже бубен смастерила настоящий: каркас сплела из куруманника, потом запасные моржовые штаны распорола, на этот каркас натянула. Хороший бубен получился, громкий. Сегодня, говорит, очень удачная ночь – впервые за лето на небо выйдут Тени Огня. Это она, наверное, про северное сияние. Давай, командир, попей ещё.

Ник ещё попил странной жидкости, медленно повернул голову: метрах в тридцати от машины горел большой жаркий костёр, около которого застыла Айна, внимательно вглядываясь в небо – в его тёмный западный край.

На девушке была её свадебная одежда: широкий бордовый малахай до самой земли, щедро украшенный бисером и блестящими монетками. Только песцовая шапочка с пыжиковым хвостом отсутствовала: густые чёрные волосы Айны, обычно заплетённые в тонкие косички, на этот раз свободно ниспадали вниз – одним блестящим потоком. Лицо девушки было покрыто чёрными и коричневыми знаками – вычурными и странными.

Айна, ударив в бубен, прокричала несколько гортанных резких фраз.

На небе её услышали: от тёмной линии горизонта до тусклого ковша Большой Медведицы протянулись неровные светло-зелёные полосы. Через несколько мгновениё полосы начали изгибаться, меняя и беспорядочно чередуя цвета. Вот одни полосы стали светло-голубыми, другие – светло-розовыми, между ними беспорядочно заплясали сиреневые и фиолетовые сполохи. Постепенно вся западная часть неба окрасилась в самые невероятные, но удивительно нежные при этом оттенки. Тени Огня горели, расширяясь и сужаясь, пробегали в разные стороны, но никогда не пересекались между собой. Ник завороженно смотрел на небо, уже не понимая, – явь это чудесная или самые обычные галлюцинации.

Айна закружилась в каком-то странном танце, полном резких угловатых движений, запела что-то тягучее на родном языке. Порой в песне проскакивали просительные и жалостливые нотки, иногда угадывались угрозы, звучала неприкрытая агрессия.

Удары в бубен становились всё чаще и громче, девушка, обойдя несколько раз вокруг костра, по широкой дуге стала приближаться к Нику.

Вот её тоненькая фигурка полностью заслонила Тени Огня.

Ник видел только её глаза – чёрные, бездонные, необычные.

Айна сделала два шага в сторону: опять перед Ником оказались разноцветные бегущие полосы, переливающиеся нереальными оттенками.

Девушка встала перед Ником и, не прекращая петь, стала раскачиваться из стороны в сторону. Перед его взором замелькал нескончаемый калейдоскоп: чёрные страшные глаза – светло-зелёные всполохи, глаза непонятного цвета, но полные доброты и надежды – розовые полосы с сиреневыми прожилками…

Сколько это длилось? Может – час, может – гораздо дольше, Ник уже перестал ориентироваться во времени…

По лицу Айны текли тоненькие ручейки пота, в уголках губ пузырилась пена, лицо перекосила гримаса нешуточной боли. Её движения всё убыстрялись, бубен гудел уже одной нескончаемой тоскливой нотой. Тени Огня, казалось – вслед за девушкой, заметались по небу с невероятной скоростью, изгибаясь уже совсем по невероятным траекториям.

Ник почувствовал, как по позвоночнику прошла тёплая волна, нестерпимо закололо в солнечном сплетении, голова стала ясной и пустой. Неожиданно для себя он упруго вскочил на ноги и громко запел – на совершенно незнакомом ему языке, мягком и певучем, полном множества звонких согласных. Было легко и невероятно радостно, душа пела и как будто улетала – в блаженную даль…

Стало жарко, Ник перевернулся на другой бок, нетерпеливым движением руки сбросил с плеч укрывающую его кухлянку. Коварный солнечный луч тут же воспользовался этим, лихо заплясал на его лице. Ник чихнул и проснулся.

Солнце стояло в зените, следовательно, было часа три пополудни.

На земле, рядом с его головой, стояла знакомая алюминиевая кружка, наполненная бурой жидкостью. Ник взял кружку в руки, принюхался: пахло имбирём, значит, настой золотого корня, гадость знатная. Хотелось обычной воды, свежей и прохладной.

Ник встал на ноги, огляделся по сторонам. Совсем рядом дремал неуклюжий «багги», около потухшего костра, на куске брезента, спали Айна и Лёха, обнявшись и похрапывая в унисон.

Ник прислушался к ощущениям организма: нигде не болело, не ныло, не потрескивало, не саднило.

Подошёл к прицепу, взял в руки канистру с водой, канистра оказалась подозрительно лёгкой. Отвинтил крышку, заглянул внутрь. А воды-то – меньше литра осталось. Как же так? И что делать дальше? В обозримых окрестностях воды, пригодной для питья, не наблюдалось, только мутные жёлтые лужи, полные гниющей падали.

Подошёл к спящим молодоженам, потряс Сизого за плечо.

Лёха мгновенно открыл глаза, оценил ситуацию, ловко убрал руку Айны со своего плеча, сполз ужом с брезента.

Отошли в сторонку.

– Куда вся вода подевалась? – спросил Ник, демонстративно легко поднимая с земли канистру.

– Так оно это, начальник, – сонно промямлил Сизый. – Мы тут уже трое суток паримся, а тебе нужно было много пить – чтобы кровь остыла. Вот, воды и поубавилось.

– Как – трое суток?

– Ну, так до камлания ты сутки с небольшим в трансе пребывал да ещё двое после него продрых.

– Это получается, что я и выпил всю воду? – засмущался Ник.

Лёха руками успокаивающе замахал:

– Да ладно тебе, мы тоже пили, какие претензии.

– Не в претензиях дело. Что дальше делать будем?

– Мы только и ждали, когда ты в норму придёшь… – Сизый продолжил широко и заразительно зевать. – Айна говорит, надо ехать к той высокой сопке, – рукой на юг показал.

– Там что, вода есть?

– Не знаю, она не говорила. Просто к той сопке, и на этом всё. Сил у неё осталось мало совсем после этого камлания, – жалостливо поглядел в сторону спящей жены, вздохнул тяжело. – Оказывается, трудное это дело – шаманкой быть…. Кстати, командир, ты часа два на каком языке песни орал?

Ник только отмахнулся, мол, нашёл время приставать с глупостями.

Через полчаса и Айна проснулась. Ник в первый момент её даже не узнал: бледная до синевы, глаза запали глубоко, лицо измождённое, словно год на лесоповале провела. Шатало её из стороны в сторону, того и гляди – упадёт.

– Спасибо вам, Айна! – неуклюже поблагодарил Ник. – Спасли вы меня, умереть не дали.

Девушка только улыбнулась смущённо, непонимающе:

– Это не я. Это Боги, командир. Нравишься ты им. Много хорошего ещё сделаешь. Вот, они и спасли тебя. Их благодари…

Съели по куску вяленой моржатины. Ник скромный завтрак запил своим отваром из золотого корня, Сизый с Айной сделали по паре глотков воды прямо из канистры.

Заправили в бензобак «багги» горючее, расселись по местам. Автомобиль чихнул пару раз, нехотя завёлся и покатил – в сторону высокой сопки, чья вершина слегка возвышалась над южной частью линии горизонта.

До сопки ехали гораздо дольше, чем планировали. В тундре перспективы обманчивы: визуально кажется, что до нужного объекта километров тридцать, а по факту – все шестьдесят выходит.

Уже вечер наступил, когда они подъехали к подножию сопки.

– Надо спешить, – предупредила Айна. – До заката надо быть на вершине. Иначе не увидим.

Ник не стал спрашивать, что они должны увидеть, забросил винчестер за плечи, взял, под неодобрительным взглядом Сизого, девушку на руки и пошёл вверх по склону. Леха шёл рядом, изображая громким пыхтением жуткую ревность.

Через некоторое время он всё же отобрал у Ника вожделенную ношу и уже до самой вершины не отдал. Потел, сопел, кашлял, но пёр безостановочно вперёд.

«Вот же – ревнивый частный собственник», – усмехался про себя Ник.

На вершине Айна неуклюже соскочила с рук мужа, достала из бокового кармана кухлянки подзорную трубу, скупо пояснила:

– Сейчас вся тундра без травы. Мёртвая Тундра. Раньше трава вырастет там, где вода близко от земли. Где подземные реки текут. Когда близко смотришь – ничего не увидишь. Сверху можно заметить. Где зелёное увидишь – там копать надо. Там родник можно найти.

Долго, минут сорок, разглядывала окрестности, наконец Сизому подзорную трубу протянула.

– В сторону той сопки горбатой смотри. Посередине, между ней и нашей сопкой.

Леха в указанное место трубу навёл, пялился, пялился старательно, но так ничего и не увидел.

– Ничего я там не вижу интересного, серое всё, как тюремная роба, нет никакой травы.

Айна на него рассердилась, попросила Ника на то место посмотреть:

– Ты командир, траву не ищи. Нет там её. Пока нет. Но она уже растёт, под землёй. Её под землёй надо увидать. Понимаешь?