– При Игоре она… Вместе их видела. В каких отношениях – не знаю, хотя мысль имею.

– Поделись.

– Да чем тут делиться, Павел Николаевич! Все мое нынешнее положение, общественный статус, если хотите, выстраивает мысли в одном-единственном направлении – блуд и похоть, похоть и блуд.

– Но наверняка не знаешь?

– Не знаю.

– Это радует, – кивнул Пафнутьев, осознав, что хоть что-то обнадеживающее сможет сказать Худолею. – И уж поскольку, Оля, мы немного разговорились, стали понимать друг друга, скажи мне, пожалуйста, что могло случиться с вашими девочками, как понимать происшедшее?

– Похоже, их убили, – передернула плечами Оля.

– За что их могли убить?

– Мало ли… Мы ведь находимся в зоне рискованного предпринимательства. Люди, которые не могут по каким-то причинам удовлетворить свои потребности легко, просто, красиво, в конце концов, а шастают по ночным улицам, играя желваками и выискивая двуногую тварюку женского рода… Это же ненормальные люди. Или полная разнузданность, или полная беспомощность, или полное уродство, в чем бы оно ни заключалось… Вот наши клиенты.

– А что же вас…

– Что нас заставляет? – перебила Оля звенящим голосом. – Кушать хочется. На мне двое стариков и дочка… Их пенсии хватает только на оплату коммунальных услуг – газ и свет.

– Вода? – подсказал Пафнутьев.

– Вода во дворе. А тут подворачивается хмырь Величковский. Он не настаивает, нет, все проще. Весело смеется, открывает шампанское, играет золотой печаткой… Вы заметили, что эти самые печатки обожают, ну просто обожают люди определенного пошиба?

– Какого пошиба?

– Невысокого. Придурки в основном.

– Ну, так уж и придурки, – засомневался Пафнутьев.

– Ладно, Павел Николаевич, ладно. У кого-нибудь из ваших друзей, знакомых, сослуживцев есть золотая печатка, носит кто-нибудь из них эту золотую бородавку на пальце?

– Вроде нет…

– Так вот этот хмырь… Сидит, закинув ногу на ногу, сверкает золотыми своими зубами, поигрывает блестящей туфелькой… И говорит… В чем дело, девочки? Вперед! Жизнь коротка! Хватит вам в этой деревне грязь месить! Хорошие бабки светят! И что делать? Я дрогнула. И другие дрогнули. Если хотите знать, еще полдюжины девочек ждут не дождутся, когда приедет наконец Величковский и заберет их в город. И у них начнется жизнь рисковая, но сытая. Может быть, этот хмырь думает, что соблазняет нас красивой жизнью? Ничуть. Кормежкой соблазняет. И это… Ваш вопрос – за что могли убить… Мы ведь девочки почти деревенские, выросли в гордости… Каждая из нас может взорваться, каждая! В любую секунду! И никто не предскажет, отчего именно! А взорвется – ничто не остановит, ни от чего не убережет! Ничто!

– И до смертоубийства? – ужаснулся Пафнутьев.

– Ха! – пренебрежительно ответила Оля, и Пафнутьев понял – смертоубийство ничуть ее не смущает, не трогает, не остановит.

– Ну что ж, ну что ж, – пробормотал Пафнутьев, слегка озадаченный подобным откровением.

– Вы меня не поняли, Павел Николаевич, – сказала Оля. – Дело в том, что, когда человек взрывается, у него больше шансов погибнуть самому, чем нанести вред кому-то другому. Я же говорю – взрывается. Почти в прямом смысле слова.

– Думаете, девочки взорвались?

– Наверняка. Они были подругами еще со школы… В одном классе учились. Сочинения писали о Наташе Ростовой, что-то трепетное из Тургенева, о сновидениях Веры Павловны… Отписались. Мне бы хотелось, конечно, чтобы убийцу нашли и покарали, но я ничего сказать не могу… Я не знала даже, что они мертвы. Ведь живем мы здесь, если можно так выразиться… Разрозненно.

– Надежду Шевчук нашли в квартире Юшковой…

– Надежду нашли у Юшковой? А что она там делала?

– Лежала.

– Нет, я в том смысле, что нечего ей там делать! Я не уверена даже, что они были знакомы. А Таю где нашли? Там же?

– Нет, в другом месте. Возле мусорных ящиков.

– Кошмар какой-то, – Оля закрыла лицо руками.

– Надежда Шевчук была беременна, – сказал Пафнутьев, стараясь произнести это как можно спокойнее.

– Да-а-а? Сколько месяцев?

– Не меньше трех. Между тремя и четырьмя. Так примерно.

– Понятно, – кивнула Оля с таким видом, будто ей открылось нечто важное.

– Что вам стало понятно? – спросил Пафнутьев.

– А то, – и Оля потянулась за новой сигаретой.

Этого у Пафнутьева отнять было нельзя – он умел разговаривать с людьми. И умение заключалось в том, что он стремился слушать, а не говорить. Не делал вид, что слушает, а слушал, что встречается в нашей жизни не столь уж часто, ребята, не столь. Вот сказала Оля одно словечко со странным выражением, и Пафнутьев тут же стал в охотничью стойку, как это делает хороший породистый пес, натасканный на дичь. Он сразу заподозрил, что в этом ее «понятно», произнесенном врастяжку, что-то таится и надо вернуться назад, чтобы вызвать у Оли то же состояние, чтобы захотелось ей произнести то же словечко, а заодно и все, что за ним стоит.