– Как жаль, как жаль, – пробормотал он, опять нажимая на кнопку звонка и слыша за дверью металлическую трель какой-то птицы.

– Ты о чем, Паша?

– Понимаешь, Худолей… Печально оказываться в конце концов правым, как бы плохо о человеке ни подумал. Вроде нет никаких оснований думать о человеке плохо, но проходит время, и основания появляются.

– Это ты обо мне говоришь, Паша? – потрясенно спросил Худолей.

– О тебе? – очнулся от невеселых мыслей Пафнутьев. – А ты кто?

– Спасибо, Паша.

Разговор их прервался – открылась соседняя дверь, из нее настороженно выглянула женщина, повязанная какой-то безразмерной косынкой, видимо, под ней громоздились бигуди.

– Ну что вы все звоните и звоните! – сказала она с легким раздражением. – Уехал он. Вчера.

– Точно уехал?

– С сумками выходил. Попрощался. Сказал, что будет недели через две, не раньше. Он всегда так уезжает, недели на две, иногда на три.

– Записку оставил? – спросил Худолей. Если бы у него поинтересоваться – почему он спросил о записке, Худолей не смог бы ответить. Почему-то выскочили эти слова, может быть, просто ему хотелось продлить разговор с бигудевой соседкой.

– Да, – помолчав, ответила женщина.

– Посмотреть бы на записочку-то, – сказал Пафнутьев.

– А вы кто?

– Видишь, Паша, и тебе задают тот же вопрос, который ты мне задал!

Пафнутьев вынул из кармана потрепанное удостоверение и протянул женщине. Та взяла, сделала шаг назад и захлопнула дверь перед носом Пафнутьева.

– Ни фига себе! – озадаченно пробормотал он.

– Будем взламывать? – спросил оперативник. – Болгаркой в два счета распилим все замки.

Но распиливать не пришлось – дверь открылась, и снова показалась женщина с угластой головой.

– Прошу прощения, но я не вижу без очков. Вот ваша ксива, – ввернула она блатное словечко. – А вот записка Пияшева.

Пафнутьев развернул клочок бумажки с фирменным знаком «Роксаны» – парусник на фоне закатного солнца – и вчитался в каллиграфический женский почерк: «Дима, держись. Все остается в силе. Броня крепка, и танки наши быстры. Заканчивай хату и ни о чем не беспокойся. Италия тебя ждет».

Подписи не было.

– Если хотите, я доставлю эту записку человеку, которому она адресована? – сказал Пафнутьев.

– Нет, пусть лучше будет у меня. – Женщина хотела соблюсти все правила приличия.

– Нет, я все-таки доставлю ее Диме. Вы, кстати, его знаете?

– Как же мне его не знать, если он у меня плитку клал!

– И здесь, значит, отметился, – проворчал Пафнутьев. – Диму я буду видеть сегодня. А вы, боюсь, не увидите его достаточно долгое время.

– Неужели сел? – ужаснулась женщина.

– Пока только присел.

– Сколько же ему светит?

– Пияшев не сказал, куда едет?

– А у него одна дорога.

– Италия?

– Северная Италия, – назидательно поправила женщина.

– Может быть, вы и более полный адрес знаете?

– Видите ли, молодой человек, у меня возникло ощущение, что вы знаете его адрес не хуже меня… Признавайтесь, знаете? – кокетливо спросила она, склонив к плечу угластую свою головку, из которой выпирали железные детали. – Чтобы уж не показаться невежливой, – женщина явно прониклась к Пафнутьеву теплыми чувствами, – я покажу вам сувенир, который Игорек подарил мне однажды… У вас есть время?

– Изыщем, – заверил Пафнутьев.

Женщина снова скрылась в квартире, но на этот раз дверь оставила незапертой, как бы давая возможность Пафнутьеву проявить дерзость, если, конечно, у него таковая есть. Но он не проявил дерзости, оставшись стоять на площадке.

Женщина появилась через несколько минут. В руках у нее был дешевенький подсвечник, сваренный из проволоки, – клетка вроде птичьей болталась на изогнутом крючке, а на дне клетки располагалась маленькая свеча на алюминиевой тарелочке. Все это сооружение было укреплено на подставке, которую украшала витиеватая надпись золотой краской – «Аласио».

– Я угадала? – спросила женщина, опять склонив потрясающую свою головку.

– Вы о чем?

– Ведь вам известно это слово, не правда ли?

– Да, я знаю этот город, – солидно кивнул Пафнутьев.

– Скажите… Игорек тоже может присесть на некоторое время? – Женщина явно не хотела расставаться со столь приятным собеседником.

– Жизнь богата в своих проявлениях, – философски заметил Пафнутьев, и подтверждая подозрения женщины, и в то же время как бы сомневаясь в них.