– А! – Величковский махнул рукой и оттопырил мясистые, влажные губы. – Знаю, как это делается! Всегда можно вписать что угодно.

– А зачем?

– Вам же надо кого-то посадить.

– За что?

– Ну как… Вы показывали мне фотки этих… Убитых. Вам отчитаться надо.

– Ты имеешь к убитым какое-то отношение?

– Что с того, что не имею! Пришьете!

– Обижаешь, Дима, – протянул Пафнутьев. – Ну что ж ты из меня какого-то злодея делаешь.

– Вам мало того, что я рассказал? Могу еще рассказать. Могу такого рассказать, что вы за голову схватитесь. Но подписывать не буду.

– Согласен. Рассказывай.

– Ха! Размечтались!

Пафнутьев обиделся.

Вполне серьезно, почти по-детски обиделся.

Он помолчал, выдвинул ящик стола, полюбовался на пачку паспортов, которые вручил ему Худолей, пробежал глазами по корявым строчкам пияшевских признаний и снова задвинул ящик стола. Он хотел было показать паспорта Величковскому, но спохватился. «Чуть попозже, – решил он про себя, – чуть попозже».

– Знаешь, Дима, что я сделаю… Я вызову сюда, в этот кабинет, родителей всех этих девочек, которых ты распихал по бардакам. Твоих родителей вызову. Маму с ногами и папу с сердцем. Тебя посажу вот в это кресло. Будешь отвечать не на мои, на их вопросы. Родителей убитых девочек тоже вызову. И на их вопросы будешь отвечать. Вот тогда и выяснится, кто из нас размечтался. Ты все понял, что я сказал? Ты ведь не сразу понимаешь, да? Могу повторить. А сейчас, дорогой товарищ… В камеру! – И Пафнутьев нажал кнопку звонка, вызывая конвоира.

– Мы же договорились, – пролепетал Величковский – возможность предстать перед земляками, кажется, его ужаснула всерьез.

– Ни о чем мы с тобой не договаривались, – жестко сказал Пафнутьев. – Я только сказал, что номер камеры, в которую тебя отведут, в которой тебя уже ждут не дождутся, будет зависеть от того, как сложится наш разговор. Разговор не сложился, поскольку ты отказался подписать протокол. Это твое право. А мое право отправить тебя в ту камеру, в которую считаю нужным. – Величковский смотрел на Пафнутьева с нескрываемым удивлением: тот ли это улыбчивый человек, которому он морочил голову последние два часа? – Этой ночью у тебя будет время подумать, правильно ли себя ведешь. А может, времени и не будет.

Едва за Величковским закрылась дверь, Пафнутьев достал из стола блокнот и, покопавшись в нем, нашел номер телефона Сысцова. Почему-то пришла уверенность, что разговор со старым знакомым сейчас наиболее уместен. Люди, которые прошли перед ним за последние дни, были какими-то… Вторичными, что ли. Они могли признаваться, лукавить, делать удивленные глаза, но Пафнутьев явственно ощущал их зависимость.

Несколько в стороне стоял Пияшев, он казался более самостоятельным, у него был свой участок работы. Но Пияшев подождет. С ним проще будет говорить после Сысцова. Что бы ни сказал Сысцов, даже если он будет молчать и не проронит ни слова, для Пафнутьева это тоже было вполне приемлемым. Он был согласен и на это. В расследовании наступил момент, когда даже молчание работает, даже молчание может быть красноречивым.

– Иван Иванович? – спросил Пафнутьев голосом мягким, даже шаловливым.

– Он самый, – Сысцов ответил в тон.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте, – теперь в голосе Сысцова уже прозвучала легкая настороженность – собеседнику пора было себя назвать.

– Моя фамилия – Пафнутьев. Зовут – Павел Николаевич. Мы встречались с вами, Иван Иванович!

– Помню, – с тяжким вздохом произнес Сысцов.

– Мне кажется, вы не обрадовались.

– Павел Николаевич… Каждый раз, когда я слышу ваш голос, во мне что-то напрягается.

– А что в вас может напрягаться?

– Мне становится страшно, Павел Николаевич, – искренне произнес Сысцов. – Я начинаю чувствовать приближение каких-то неприятностей, событий, которых хотелось бы избежать.

– Это, видимо, оттого, что вы обладаете паранормальными способностями. Сейчас многие ощутили в себе наличие каких-то могущественных сил. Недавно я прочитал в газете, что одна старушка во сне вдруг заговорила мужским голосом, но что самое интересное – на китайском языке. Причем, как выяснили ученые, не на современном, а на древнем китайском языке! Этот язык сегодня не знает ни один китаец. Представляете, какой ужас? Оказывается, в прошлой жизни она была китайским императором! Ее пригласили в Китай, и она узнала летнюю императорскую резиденцию, но заметила, что произошли изменения в расположении беседок, представляете?

– С трудом.

– Вот-вот! А когда ученые подняли старые планы дворца, то убедились, что старушка права – беседки были расположены именно так, как она и говорила!

– Павел Николаевич, – почти простонал Сысцов, – не томите душу, скажите, пожалуйста… Что вы от меня хотите?

– Повидаться бы, Иван Иванович!

– Опять?

– Так ведь больше года не виделись!

– А мне казалось, что мы только вчера расстались.

– Да-да-да! – подхватил горестный тон Пафнутьев. – Наши годы летят, наши годы, как птицы, летят, и некогда нам оглянуться назад! Какие были песни!

– Вы считаете, нам нужно оглянуться назад? – настороженно спросил Сысцов.

– Не в такие глубины прошлого, как это удалось старушке, о которой я рассказал, но хотя бы на неделю, Иван Иванович!

– На неделю? – Голос Сысцова дрогнул. – На что вы намекаете? Что случилось в мире неделю назад?

– Иван Иванович… Так я подъеду?

– Дорогу помните?

– Дорога к вам незабываема!

– Жду. – И Сысцов положил трубку.

– Ну вот, так-то оно лучше, – удовлетворенно пробормотал Пафнутьев. В свою папку он положил величковские снимки, расчетливо сунув между ними те, что были сделаны на месте убийств. Прием, конечно, невысокого пошиба, дешевенький прием, но знал Пафнутьев и то, что часто именно на таких вот приемчиках и раскалываются самые твердокаменные люди. Как это всегда и бывает в жизни – никогда не знаешь, где у кого болевая точка, где у кого таится незащищенное нежное местечко.