– Весна идет, весне дорогу! – воскликнул Шевелев, падая в соседнее кресло. – Как дела с этими прекрасными женскими трупами?

– Нормально, – кивнул Пафнутьев. – Все путем. Устанавливаем, собираем доказательства, улики.

– Уже улики?!

– Да, но они пока безымянные. К уликам еще преступников надо подобрать. Но не каждый преступник окажется впору этим уликам, вернее, улики оказываются не впору преступнику. Это вроде как обувь купишь, а потом жалеешь.

– Понятно, – сказал Шевелев, окончательно запутавшись. – Как я понимаю, задерживать некого?

– Задержали одного, но это так… Шестерка.

– Тогда зачем задерживали?

– Много знает.

– Не торопись выпускать!

– Да вот тяну, пока сроки позволяют.

– Это правильно. Так и нужно поступать. Только по закону и ни шага в сторону. Шаг влево, шаг вправо – стреляю без предупреждения. На поражение. Так было во времена нашего позорного прошлого, так будет и впредь. Согласен?

– Насчет позорного прошлого?

– Паша, ты не в ту степь поскакал, понял? Не в ту степь. – Терпение Шевелева, кажется, закончилось. – У меня был Сысцов. Слышал о таком?

– Приходилось.

– Он говорит, что ты нагрянул к нему домой почти с обыском. Это правда?

– Он что, этот Сысцов, немножко беременный?

– Не понял?

– Что значит – почти с обыском? Или с обыском, или без обыска. Наполовину не бывает. Как не бывает женщин немножко беременных или, скажем, почти беременных.

Шевелев расхохотался, причем так искренне и опять же заразительно, что, откинувшись на спинку кресла, несколько раз взбрыкнул ногами. Пафнутьев тут же вообразил, что ногами прокурор сучит так, будто сидит на кеттлеровском тренажере.

– Слушай, Паша, у меня к тебе просьба… Не трожь этого Сысцова. Ну на кой он тебе сдался? Старый хрыч, хотя и с заслугами.

– Его заслуги уходят корнями в позорное прошлое, Олег Петрович, – усмехнулся Пафнутьев, которого задели, задели прокурорские слова о позорном прошлом. Пафнутьев не считал позорным ни свое прошлое, ни прошлое страны, в которой он когда-то родился и прожил не меньше тридцати лет.

– Паша, – Шевелев положил ладонь на плотную коленку Пафнутьева. – Оставь Сысцова. Ты же не веришь, что он убил этих девочек? Ему ли с девочками путаться! Он был здесь и подробно, чистосердечно, откровенно рассказал все, что произошло. Да, ему принадлежит фирма «Роксана». Да, убитые девочки пользовались услугами этой фирмы. Да, служащие «Роксаны» как-то отправляли их в Италию. Все вернулись. Живые и здоровые. Чем они там занимались… Это ведь не наше с тобой дело. Может быть, Иван Иванович как-то после хорошей дозы итальянского вина к кому из девочек залез под юбку. Могло такое быть? Могло. Я у него впрямую спросил. И он мне в лоб ответил – могло. То есть человек ведет себя искренне. Это надо ценить.

– Ценю, – уныло кивнул Пафнутьев.

– У тебя есть против него что-то конкретное? Если есть – бери! Я сам подпишу ордер на арест. Нет ничего конкретного – не лезь к мужику! – На этот раз в голосе прокурора чуть слышно звякнул металл.

Шутки кончились, подумал Пафнутьев.

– Мы договорились? – спросил Шевелев, снова укладывая свою ладошку на пафнутьевское колено.

– Я больше не буду к нему домой ездить, – покаянно произнес Пафнутьев.

– И сюда вызывать не надо. Если очень уж захочется, зайди ко мне, посоветуемся, вместе пригласим, в конце концов. Устроим ему перекрестный допрос, козлу похотливому!

– Это было бы интересно. – Пафнутьев уставился тяжелым, неподвижным взглядом в пол.

– Значит, заметано?

– Олег Петрович… Мне надо срочно показаться врачу, – медленно проговорил Пафнутьев, все так же глядя в пол. – Я прошу дать отпуск за свой счет… На неделю.

– Нет проблем! – воскликнул Шевелев радостно. – Хоть с завтрашнего дня.

– Мне бы с понедельника. Если не возражаете.

– Считай, что с понедельника ты в отпуске. Только оставь заявление секретарю.

– Спасибо, Олег Петрович. – Пафнутьев тяжело поднялся из кресла, невольно, может быть, сам того не сознавая, давая понять Шевелеву, что действительно нуждается в серьезном медицинском обследовании.

Понимал Пафнутьев еще одну тонкость разговора – не должен был Шевелев отпускать его даже в короткий отпуск, поскольку не завершено расследование двух убийств. Так не делалось, это было против сложившихся правил. Если бы Пафнутьев попросил неделю на то, чтобы проведать родителей, сделать ремонт в квартире, отдохнуть на даче, то, конечно, отпуска он бы не получил. Но если пошатнулось здоровье – отказать трудно. Он должен был сам облегчить задачу Шевелеву и выдвинуть такую причину, чтобы у того было право дать ему отпуск.

Шевелев проводил Пафнутьева до двери, заботливо поддерживая под локоток, а когда тот уже взялся за ручку, остановил, развернул к себе.

– Паша, значит, так… Мы договорились, да? – Шевелев смотрел жестко, и ни тени улыбки, благожелательства не осталось в его прищуренных глазах. Пафнутьев знал этот взгляд – так смотрели люди, которые не один раз побывали за колючей проволокой. И не за карманные кражи, нет. И понял Пафнутьев, что вся прокурорская доброжелательность, общительность, легкость – это вроде газетки, в которую завернута свинцовая труба.