– На каждом я уже нашел. За капельку крови не сажают, мне бы того найти, кто всю ее выпустил. А ты, Жора, что скажешь? – спросил Пафнутьев.

Шаланда в задумчивости выпил свою водку, не торопясь, сунул в рот кусок мяса, положил вилку на стол.

– Мы его возьмем. Кто бы он ни был, – Шаланда в упор посмотрел на Худолея, давая понять, что слова и к нему относятся.

– Вы имеете в виду Свету?

– Кто бы он ни был, – повторил Шаланда.

– Убийца мужчина, – сказал Пафнутьев. – Это точно.

– Ты уверен? – вскинул брови Шаланда.

– Одна из женщин была беременна.

– Ну и что? – не понял Шаланда.

– У меня такое чувство, – серьезно проговорил Пафнутьев, – что забеременеть она могла только от мужчины. От женщины маловероятно.

– Смелое предположение, – хмыкнул Халандовский. – Но я вынужден с ним согласиться.

– Скажи, Жора, – обратился Пафнутьев к Шаланде, – к тебе были звонки со стороны? Я имею в виду – по поводу этих убийств?

– Со стороны? Были. Из Москвы звонили, из моей конторы… С телевидения, из газет было несколько звонков…

– Сысцов звонил?

– А знаешь, звонил! – почему-то обрадовался Шаланда. – Не то вчера, не то позавчера… Да нет же, вчера и звонил! Как я понял, он переживает за репутацию своей фирмы. У него туристическая фирма, забыл, как называется, певичка такая есть… Женское имя…

– «Роксана», – подсказал Пафнутьев.

– Точно! «Роксана». Так в чем суть… Эти девочки, ну, которых убили… Они ездили от этой фирмы куда-то за рубеж… В Италию. Он даже город назвал…

– Римини.

– Правильно, Римини! Сысцов и попросил, чтобы фирму его не слишком полоскали в прессе, на телевидении… В общем-то, вполне разумное пожелание.

– Меня не поминал? – спросил Пафнутьев.

– А чего ему тебя поминать? – удивился Шаланда. – Хотя нет, подожди… Что-то такое в нашем разговоре промелькнуло… Сейчас вспомню… Значит, так, это я сказал, это он сказал… А потом и говорит… Заковыристо так выразился… Сказал, что имел с тобой приятную и продолжительную беседу, что начальник твой, Шевелев, очень тобой доволен, повысить тебя собирается.

– На свою должность определит? – спросил Пафнутьев. – А сам куда?

– Не могу знать, – ответил Шаланда. – Но велел передавать тебе привет и наилучшие пожелания. У нас, говорит, с Павлом Николаевичем давняя и плодотворная дружба.

– Колотится мужик, – пробормотал Пафнутьев.

– Морда в пуху, – сказал Худолей. – Чует мое бедное сердце – морда у него в пуху. Ладно, Паша, разберемся.

– С твоей помощью.

– Тогда за Италию! – Худолей едва ли не первый раз осмелился предложить тост, обычно ему хватало тех пожеланий, которые высказывали старшие товарищи.

– А чего за нее пить-то? – не понял Халандовский. – Что у них там? Землетрясение? Наводнение? Сход лавин? Всеобщее одичание? Коровье бешенство?

– Всего понемножку, – ответил Худолей. – Мы с Пашей на днях летим в Италию. Да, Паша?

– Летим, – кивнул Пафнутьев.

– Так, – Халандовский положил вилку на стол и уставился невидящим взглядом в пространство. Шаланда тоже положил вилку на стол и удивленно переводил взгляд с Пафнутьева на Худолея и обратно.

– Не понял, – сказал он наконец.

– В Римини летим, – пояснил Худолей. – У нас там знакомых видимо-невидимо. И все одна другой краше.

– А я? – спросил Халандовский.

– А что ты? – не понял Пафнутьев.

– Меня на кого оставляете?

– Ну это… В общем-то, оно по-всякому… – забормотал Пафнутьев в полной растерянности.

– Паша, а совесть? А мужское достоинство? А честь? Где все это? Куда ты все это засунул?

– Видишь ли, Аркаша, – уже тверже заговорил Пафнутьев. – Ты просто не дал Худолею закончить. Он хотел сказать, что ты тоже летишь в Римини. Более того, Худолей берется финансировать нашу поездку. И Андрею он намекнул. Все четверо летим, иначе и быть не может. Напрасно ты, Аркаша, возникаешь, напрасно.

Наступила тишина, наполненная взаимным разглядыванием друг друга. Каждый хотел уловить смешинку в глазах другого: дескать, шутка все это, смех и юмор на исходе второй бутылки, а единственный достойный выход из неловкости – дружный хохот. Но никто не хохотал, и смешинки никто ни в чьих глазах не обнаружил. Просто стояла тишина, и в этой тишине вдруг прозвучал голос Шаланды:

– А я?

И все повернулись к Шаланде. Тот сидел с каменным красным лицом, какое бывало у Шаланды не от выпитого, а от острой обиды и оскорбленности.

Первым пришел в себя Пафнутьев.

– А что, Жора, и о тебе мы подробно говорили, с любовью можно сказать, даже не побоюсь этого слова – с нежностью. И Худолей готов оплатить твою поездку, столь необходимую в нашем затянувшемся расследовании.

– А я в этом не нуждаюсь, – еще более окаменел Шаланда.

– Что скажешь, Худолей? – спросил Пафнутьев.