— Прощайте, товарищи! — сказал Ломоносов, но даже рядом сидящие едва могли услышать его за ревом бури…

Спустя примерно три недели отощавший Терехов во главе оставшихся жандармов въезжал в Санкт-Петербург. Он вполне мог чувствовать себя триумфатором. Попытка отыскать замерзшие тела беглецов в заснеженной тундре даже не предпринималась — все было и так очевидно. В тот же день он явился для доклада к императору. Николай, как обычно, принял его в своем кабинете. Присутствовал только генерал-адъютант Бенкендорф.

Войдя чеканным шагом, Терехов вытянулся как по струнке. Он доложил:

— Ваше величество, ваши враги уничтожены, чему свидетелем полсотни ваших жандармов! В плен взят один, майор Поджио. Геройски погиб ваш личный егерь Филькин.

— Царствие ему небесное! — заметил император облегченно, так как гибель людей, способных под носом у него взорвать Петропавловскую крепость, его немного успокоила. Правда, оставалась Вторая армия, авангард которой был ощипан под Белой Церковью, но не побежденная. Однако под началом храброго Раевского, никогда не хватавшего звезд в стратегии, она была куда менее опасна, чем под началом самоустранившегося Витгенштейна. Тот все-таки в 1813 году покомандовал всей русской армией.

— Трупы захоронил?

— Земля была мерзлая. По весне медведи съедят, — на голубом глазу соврал штабс-капитан.

— Хорошо, Терехов, — сказал император. — Представлю тебя к следующему чину. А пока — даю тебе неделю на отдых. Нет, пожалуй, две.

— Служу вашему императорскому величеству! — отчеканил Терехов и, сделав оборот, звеня шпорами, удалился парадным шагом.

— Узнаешь у Поджио имена сих «героев» и озаботься, чтобы в глухих углах Сибири появились их могилы. Дворяне, все ж — без могил неудобно.

— Слушаюсь, ваше величество, — наклонив голову, генерал-адъютант сделал отметку.

— Сейчас надо послать письмо к Раевскому. Он отрезан весенней распутицей в юго-западом крае. Предложить ему почетные условия капитуляции — отставку с мундиром, неприкосновенность жизни его близких и сослуживцев. Мы взяли в плен его сына, не так ли?

— Боюсь, что последний аргумент непригоден. При Бородино он вывел своих сыновей, еще мальчиков, перед войсками, подавшимися под натиском французов. Он сделал это, как другие кидают неодушевленное знамя в ряды вражеских войск, чтобы побудить своих солдат к борьбе во имя чести. Жизнь сыновей для него — ничто по сравнению с долгом, — заметил Бенкендорф.

— Хорошо, что напомнил, Александр Христофорович, — сказал Николай и задумался…

Спустя пару недель, в середине апреля месяца, к дворцу в Тульчине, где находился штаб армии, подъехала коляска. Ее сопровождал небольшой конвой: в нынешнее время, когда всякий темный люд почувствовал ослабление начальства, — вещь не лишняя. Из коляски вышел человек лет сорока, невысокого роста, в статском платье. Лицо его, сухощавое, энергичное и спокойное, скорее походило на лицо англичанина, нежели русского. Рядом с ним спрыгнул наземь сопровождавший его от въезда в Тульчин драгунский подпоручик. Приезжий обратился к часовым, вызвали дежурного офицера. Тот, вежливо поздоровавшись, с немалым удивлением узнал визитера и повел его к начальству.

В зале дворца находились командиры Второй армии — генералы Николай Раевский и Павел Киселев.

— Не чаял вас видеть, Михаил Семенович, — сухо сказал, наклонив свой римский профиль, Раевский.

— Давно не виделись, граф, — добавил Киселев.

— Господа, — сказал наместник Новороссии, граф Михаил Воронцов. — Я приехал к вам как гонец. Точнее будет сказать — принес вам оливковую ветвь мира. Не к чему проливать русскую кровь, ее и так было пролито достаточно.

— От кого вы? — спросил Киселев.

— От государя Николая Павловича, Павел Дмитриевич, — ответил визитер. — Позволите присесть? — И, не дожидаясь приглашения, опустился на стул верхом, чтобы не измять фалды фрака.

— Вы гонец от узурпатора? — заметил Раевский.

— Как ни назовите, он крепко сел в Петербурге. Давече я получил письмо от отца, из Лондона, — вы знаете, хоть он в отставке, но по-прежнему, как и в бытность свою послом, вхож ко двору британского короля. Он сообщил мне, что британский монарх признает только Николая, а такое признание дорогого стоит в Европе.

— Что же он предлагает? — прервал витию Раевский.

— Родные братья, в конце концов примирятся, так или иначе. Польшу он оставит брату. Вам предлагает: Николай Николаевичу, по вашему влиянию в войсках, выйти в отставку с полным удовлетворением, с мундиром, пенсией, почетом; Павлу Дмитриевичу, человеку еще нестарому, — продолжить службу; через несколько лет получить высокую должность при дворе. Нескольких человек возьмут как возмутителей мятежа, с ними поступят мягко — крепость или Кавказ. Так мы спасем тысячи жизней русских солдат, которые с вашей стороны погибнут бесполезно: вы ведь не революционеры какие, господа, для которых чем больше крови, тем лучше.