— Погоди, — остановил его Глеб. — Давай рассказывай подробнее, что тут у вас творится. Я проезжал мимо Мотовилихиной избы, никого не видел. Не уехали ваши «быки»?

— Они в жару из хаты носа не кажут, — помрачнел Евстигней Палыч. — Рожи наели — решетом не прикроешь! Может, и зря я тебе жалился в письме, не справишься ты с ними, уж больно здоровы, поганцы! К ним недавно участковый приезжал из Ветлуги, так они с ним пошушукались, он и отстал, больше не появляется. А народ боится, фермеры платить дань начали, я от Кольки Степашина узнал.

— Понятно, — сказал Глеб. — Ладно, не переживай, разберемся. О своем житье-бытье расскажи. Как живешь? Не болеешь? Маманя приезжала к тебе?

— Две недели побыла в июле и уехала. Да как я живу? Как и все. Если бы не мед, давно б коньки отбросил, а так вот еще клыпаю. Коли б ты знал, сколько чиновничьего и прочего надзирающего люда липнет к меду — ужас! — Старик махнул рукой, пригорюнился. — Только справок для его реализации надо получить десятка два, а еще и других бумаг целую прорву.

— Садись, посиди со мной минутку.

Глеб выглянул в окно, увидел две головенки в кустах на соседском подворье, улыбнулся, подумав, что Акулине здесь будет хорошо. Налил себе и деду варенца, сел на диван, раскинув руки.

— Как хорошо все-таки, господи! Взять и переехать к тебе в деревню, что ли? Примешь?

— Не шуткуй, — усмехнулся Евстигней Палыч. — Ты человек городской, испорченный цивилизацией, не выдержишь в деревне долго.

— Это почему же? Корни-то у меня деревенские. Кстати, ты в церковь ходишь?

— Хожу, а что?

— Сходим завтра утром вместе?

— Зачем? Ты же в бога не веруешь.

— Да как тебе сказать? Вера-то, она в душе должна быть, не обязательно ее напоказ выставлять. Тем более что любовь к богу нередко разрастается до ненависти к людям. Мне надо будет свечку поставить… за спасение человека…

— А я что ж, пойдем, коли надо. О каком человеке речь?

— О самом дорогом. — Глеб решил не рассказывать старику о происшествии с дочерью и перевел разговор на другую тему. — Ты о своих медовых проблемах начал, рассказывай дальше.

— Что-то раньше ты пасекой не интересовался.

— Пасека меня и сейчас мало привлекает, я пчел боюсь, но все же интересно узнать околомедовые хитрости. Я не понял, о каком чиновничьем люде ты говорил. Какое отношение он имеет к твоему меду?

— Самое что ни на есть прямое. Весной, к примеру, я, как и каждый пчеловод, должен принять ветврача для осмотра пасеки. Нужно его привезти, увезти, угостить, само собой, причем в удобное для него время, дать меду…

— Ну, хорошо, ветврач — святое дело. Кто еще?

— Потом, прежде чем поставить ульи на поле, я еду к главному агроному нашей агрофирмы, предлагаю свои услуги по опылению для увеличения урожайности. Агроном, понятное дело, ломается. Обещаю меду. Начинает сдаваться. «Только как на это директор посмотрит?» Обещаю угостить и директора…

— Оглоеды!

— Во-во, начинаешь соображать. Дальше гружу пчел и везу на выбранный участок. На каждом посту окрик инспектора: «Стой! Что везешь? Кажи ветеринарное разрешение на пересечение границы района!» После этого начинают проверять документы на прицеп. А прицеп у меня особый, самодельный, на десять ульев, регистрации не подлежит. «Где регистрация, старый хрен?!» Что я ему скажу? Опять выручает банка меда. И таких кочевок у меня знаешь сколько за сезон набирается? Десять-двенадцать! А в поле? Рэкетиры на пасеку заезжают, как на склад! Эй, дед, водку, мед, баксы!» Не будешь же воевать? Димитрий, помнишь хромого в конце улицы? — попробовал пугануть их ружьишком, да и получил в ответ пулю в живот, еле оклемался.

— А в милицию не заявляли? — покрутил головой Тарасов.

— Милиция сама не хуже тех рэкетиров. И на рынке то же самое — плати, а то не продашь ничего! За торговое место — плати, за спецанализы меда — плати, за камеру хранения — плати… Э, да что там говорить! — Евстигней Палыч снова махнул рукой. — Вот и остается из каждой фляги половина. Как же тут меду не дорожать, коли пчеловодов повывели почти всех? Пасек все меньше и меньше, а любителей халявного меда все больше. У нас в районе лет десять назад их было под полторы тысячи, а ныне и полсотни не наберется.

Старик допил варенец, поднялся и засеменил в сени.

— Потом еще погутарим, займусь делами. Хорошо, что вы сегодня приехали, утром уже не застали бы, я на пасеку собрался. За харчами приехал да за кое-каким инструментом.

Глеб глотнул вкусного, с хмельком, золотистого напитка, посидел, ни о чем не думая, вспомнил о Софье и поборол лень, пошел умываться. Баня будет готова не раньше чем через четыре-пять часов, а ходить потным и грязным не хотелось.

Вымывшись по пояс, он переоделся в чистую голубую футболку, надел шорты и вышел на улицу. И первая, кого он увидел у соседней хаты, была Софья!