Допрос свидетелей подошел к концу. Для дела он был лишь формальностью, и, хотя все знали это заранее, почти каждый чувствовал унизительный осадок. И вот теперь жюри откладывается еще на две недели по требованию полиции.

Герда приехала из Лондона вместе с миссис Паттерсон в наемном «даймлере». Она была в черном костюме и совершенно неподходящей шляпке. Выглядела Герда очень нелепо. Она уже садилась было в машину, но задержалась, потому что к ней подошла леди Энгкетл.

— Ну как вы, дорогая Герда? Надеюсь, у вас нет бессонницы? До чего жаль, что вы не с нами, в «Пещере». Правда, я-то знаю, как бы это было тяжело.

Миссис Паттерсон сказала своим звучным голосом, укоризненно глядя на сестру, не представившую ее как подобало:

— Это была идея мисс Коллинз — ездить туда и обратно. Дорого, разумеется, но мы думаем, что на такую трату стоило пойти.

— О, я совершенно с вами согласна.

Миссис Паттерсон понизила голос:

— Я беру Герду и детей прямо в Бексхилл. В чем она нуждается, так это в отдыхе и покое. Репортеры! Вы просто не представляете! Так и снуют по всей Харли-стрит.

Какой-то молодой человек щелкнул фотокамерой. Элси Паттерсон втолкнула сестру в машину, и они укатили. В последний раз мелькнуло лицо Герды, полускрытое полями шляпы. Лицо безучастное и потерянное — она казалась сейчас слабоумным ребенком.

Мэдж Хадкасл пробормотала со вздохом:

— Бедняжка.

Эдвард сказал раздраженно:

— Почему все так глазели на нее? У несчастной женщины совершенно убитый вид.

— Ведь она ему посвятила всю себя без остатка.

— Ну и напрасно. Он был явным эгоистом. Хороший собеседник, может быть, но… — Он не договорил. Потом он спросил:

— А ты как его расценивала, Мэдж?

— Я? — Мэдж задумалась. Наконец она сказала, удивившись своим же словам:

— Кажется, я уважала его.

— Уважала? А за что?

— Ну, он знал свое дело.

— Ты говоришь о нем как о враче?

— Да.

Продолжить они не успели. Мэдж надо было уехать с Генриеттой в Лондон в ее машине. Эдвард возвращался в «Пещеру» к ленчу, а затем с Дэвидом вместе отбывал дневным поездом. Он сказал Мэдж рассеянно:

— Непременно как-нибудь вырвись позавтракать со мной.

Мэдж ответила, что это было бы совсем неплохо, только у нее будет не более часа. Эдвард одарил ее своей обычной чарующей улыбкой и сказал:

— О, это же не каждый день случается. Я уверен, они поймут, — и направился к Генриетте. — Я позвоню тебе, Генриетта.

— Конечно, Эдвард. Правда, дома я бываю редко.

— Вот как?

Она ответила ему быстрой насмешливой улыбкой:

— Прошу прощения. Но не думаешь ли ты, что я буду хандрить, забившись в угол?

— Я перестал понимать тебя, Генриетта. Ты совершенно другая.

Ее лицо смягчилось. Она неожиданно сказала: «Милый ты мой Эдвард…» — и быстро пожала ему руку. Потом она повернулась к Люси Энгкетл.

— Я смогу вернуться, если захочу? А, Люси?

Леди Энгкетл сказала:

— Конечно, дорогая. Да и в любом случае, через две недели опять допрос.

Генриетта подошла к своей машине, оставленной на рыночной площади. Чемоданы, ее и Мэдж, были уже в багажнике.

Они уселись в машину и покатили.

«Дилейдж» одолел длинный подъем и выехал на самый высокий участок дороги. Внизу багряная и золотая листва чуть трепетала в холодке осеннего дня.

Мэдж вдруг сказала:

— Я рада уехать — даже от Люси. При всей своей любезности она меня порой в дрожь вгоняет.

Генриетта пристально вглядывалась в зеркальце заднего обзора.

Она откликнулась довольно невнимательно:

— Люси придает колоритный оттенок даже убийству.

— Знаешь, я никогда раньше не задумывалась о насильственной смерти.

— Ну естественно! Это не предмет для размышлений. «Убийство» — слово из восьми букв в кроссворде или щекочущее нервы чтиво в мягкой обложке. А вот в жизни…

Она замолчала. Закончила Мэдж:

— …оно подлинное. И потому потрясает.