– Ты как? – тихо спросил Шеф.

– В порядке, – отозвалась она.

– Сейчас мы поднимемся на верхний ярус рыцарского зала. А дальше… Я не знаю. Может, надо спуститься вниз, и поискать…

– Я все поняла. Шеф! – позвала девушка.

– А?

– Ты сделал все, что мог. Спасибо. Я… Ты можешь меня оставить. Дальше я справлюсь. Еще раз спасибо. Уходи.

– Ты до сих пор ничего не поняла, Марго, – с досадой отозвался проводник. – Я не оставлю тебя.

– Но… Ты же знаешь, ничем хорошим это не закончится.

– Я все знаю. Даже больше, чем ты думаешь. Может, это единственное, что мне еще осталось сделать в этой жизни… В этом паршивом, гребанном мире.

Марго глубоко вздохнула. Глупо спорить с человеком, который все решил. Она была ему благодарна за то, что часть ноши, которую она с собой носила, он взял на себя. Но… черт возьми! Какая нестерпимая боль пронзает сердце от осознания того, что берешь ответственность за чужую жизнь! Точнее, смерть.

– Я все решил, Марго. Еще тогда, давно. Сегодня, завтра… какая разница? Я не могу… – Шеф говорил шепотом и ей приходилось напрягать слух, чтобы расслышать его слова. – Я не хочу этот мир. А он не хочет меня. Грязный, жалкий… Все, хватит.

Пошли.

И она послушно поплелась по ступеням, сверля ему спину больным взглядом загнанной в угол крысы.

В крохотном, узком – только-только протиснуться – коридоре было светло. И шумно. Снизу долетали голоса, оттуда, из арок крохотных, выступающих вперед балконов, огороженных ажурными решетками перилл. Марго присела на корточки и осторожно заглянула вниз. Но первая же фраза, громко раздавшаяся под старинными сводами, заставила ее вздрогнуть.

– Это не просто удача, Маньяк.

Но не знакомое имя привело ее в трепет. Голос. Низкий, с хрипотцой. Такой голос трудно спутать. И забыть. Сердце, с тупой болью ударившее в ребра, замерло и стало биться ровнее, отсчитывая последние минуты. Цель достигнута.

Он почти не изменился с тех пор, как она видела его последний раз. Те же светлые усы и коротко подстриженная борода. И «пчела», жужжащая на золотой привязи в распахнутом на груди вороте. Все как в ту ночь, четыре года назад, когда он вышел к пирсу, отгораживающему бурное море от городка. Озаренный светом пожарища, он стоял возле неподвижно лежащих тел – ее мужа и сына. Потом зачем-то пнул Гешку, который уже не мог оказать сопротивления.

– С двух выстрелов снял, – сказал он кому-то.

– Уметь надо, Трюкач, – ответили ему со смешком.

Марго подняла тогда залитое слезами лицо для того, чтобы увидеть человека, в котором не осталось ничего человеческого…

Лежа на животе на балконе верхнего яруса рыцарского зала, девушка пристроила к плечу приклад автомата, аккуратно сняла предохранитель. Два раза. Короткая очередь. Так, как она делала сотню. А может, тысячу раз. Продышавшись, как перед погружением, она почти затаила дыхание, держа палец на спусковом крючке.

– Ты, дайвер, ни хрена не понимаешь. Так что заткнись и делай то, что велят…

Говорил Трюкач, наполовину закрытый Маньяком.

Марго терпеливо ждала, не отвлекаясь на истошные вопли, и дождалась.

– Монгол, возьми людей, за дайвера отвечаешь головой.

Сказал Трюкач, повернулся и успел сделать два шага. Опережая его движение, она надавила на спусковой крючок. Пять выстрелов почти слились воедино. Марго ясно видела, как золотой вихрь крутанулся в воздухе, обтекая пулю. И тут же, без пауз, следующая пуля тяжело впечаталась под левую лопатку. И еще одна.

Трюкач еще падал лицом вниз. Медленно, словно жизнь до последнего боролась за это сильное тело, не желая уступать его смерти. В рыцарском зале, эхом отталкиваясь от стен, водоворотом закружился крик Маньяка.

– Давай, Врубель!

Монгол скорее интуитивно, чем отзываясь на внутренний приказ, послал автоматную очередь туда, где только что стоял непокорный дайвер. Но тот, пригнувшись, бросился в сторону, противоположную той, куда собирался отвести его Трюкач. Уже отмечая, что промахнулся, боец понял, как сильно просчитался. И не промах был тому причиной. Обернувшись туда, где только что стоял Врубель, он оценил всю грандиозность неправильно принятого решения.

Стрелять нужно было по Врубелю. Монгол пальнул еще раз, целясь в небритое лицо. В последний момент ствол в его руках дрогнул. Потому что одновременно с ним нажал на спусковой крючок бывший «дружок». Монгол покатился кубарем, уходя с линии огня. Однако в памяти отпечаталось немыслимое: черное, пустое нутро термомешка с болтающимися в воздухе полосками защитных клапанов.

Серебряная молния прострелила вдоль стены, разом погасив факелы. Рыцарский зал погрузился во мрак.

– Трюкача завалили!