Желчный худой подполковник, в рубашке с расстегнутым воротом и закатанными рукавами, курил у окна. Он и начал допрос, не дав Арцыбашеву даже возможности представиться по всей форме и не предложив сесть.

–  Расскажите нам, Вадим Валентинович, что вам известно об обстоятельствах гибели майора Студеного.

Спросил - и отвернулся к окну, перегнал беломорину из одного угла рта в другой, ссутулился, сунув руки в брючные карманы.

Арцыбашев прокашлялся и выдал заготовленный текст:

–  Последний раз его видели живым в двадцать два тридцать. Проверив несение службы дежурным по части, он удалился к себе. Перед этим приказал разбудить его в семь часов. В шесть пятьдесят пять дежурный отправил к Студеному сержанта Попова. Тот вернулся через семь минут, доложил, что Студеный на стук в дверь не отвечает. Дежурный снова отправил Попова. Поскольку тот долго не возвращался, в семь часов десять минут дежурный отправил прапорщика Зверева разобраться в ситуации. Зверев, прибыв на место, обнаружил, что дверь не заперта…

–  А обычно он ее запирал?

–  Когда как.

–  С чем это связано?

–  Не могу знать.

–  Будьте проще, майор, - подполковник развернулся.
– Ни для кого не секрет, что Студеный в последнее время крепко закладывал за воротник. Вот и запирался он, когда нажраться хотелось!

–  Не могу знать.
– Арцыбашев неотрывно смотрел на портрет Михаила Сергеевича, прикрепленный к стене.

Желчный подполковник досадливо скривился и затушил папиросу в маленькой баночке на подоконнике:

–  Ладно, что у вас дальше?

–  Прапорщик Зверев вошел и обнаружил труп комбата Студеного…

Сам Арцыбашев был на месте происшествия в семь двадцать пять.

Студеный лежал грудью на столе. В правой руке был намертво зажат пистолет. В магазине не хватало одного патрона. Гильзу долго искали. Нашли под кроватью, куда она сама улететь, вроде бы, не могла. Решили, что ее туда нечаянно отбросил ногой прапор Зверев - единственный, кто подходил к телу до прибытия командования батальона. Прапор, конечно, божился, что ходил аккуратно и латунный цилиндрик зафутболить не мог, но ему не поверили.

Входное отверстие было в груди, напротив сердца. Выходное - почти сбоку, ниже левой лопатки. Получалось, что комбат стрелял, приставив пистолет к телу, под углом в сорок пять градусов, сверху-вниз-налево.

–  Странно как-то, - заметил Арцыбашеву "энша".
– Обычно в рот там, или в висок… Надежнее! А так вот целить - гарантии нет.

Арцыбашев пожал плечами и продолжил осмотр.

На столе были бутылка со спиртом, стакан, лимонад, подсохший хлеб с кольцами вялого лука. Лежали фотографии жены и сына, множество мелких клочков рваной бумаги с рукописными строчками, очевидно - писем.

–  Последнее он сегодня днем получил, - вспомнил начштаба.
– От жены, кажется. Надо расспросить почтальона.

–  Почтальон ни при чем, - возразил замполит, который как вошел, так и встал посреди комнаты, сложив за спиной руки, ни к чему не притрагиваясь и не сходя с места.
– Письмо ему передал Фонарев. Он ведь тоже пермский, из отпуска сегодня приехал.

Батальонный медик заключил, что смерть наступила часов пять-семь назад.

–  То есть около нуля, - быстро подсчитал начальник штаба.
– Все сходится!

–  Что именно?
– Арцыбашев разглядывал фотографии. Миловидная женщина с завитыми светлыми волосами - Антонина. И парень лет восемнадцати в костюме из джинсы-варенки, плечистый, с нагловатым выражением лица. Глаза и нос - в точности, как у отца.

–  В половине одиннадцатого он из штаба ушел. И сразу к себе. Пока то, пока се, пока довел себя до кондиции - вот и прошло часа полтора-два. Сходится! У него ведь неприятности дома…

–  Я в курсе.

–  …Вот нервы и отказали. Черт! Какой был мужик!

Очередной вопрос подполковника вернул Арцыбашева к действительности.

–  Какие ваши личные соображения о причинах случившегося, майор?

–  Семейные неприятности и общая депрессия…

Роковое письмо удалось восстановить. Сложили кусочки, получили страницу без нескольких фрагментов, которые, впрочем, легко домысливались. Читали втроем: начштаба, Арцыбашев и замполит.

–  Дура какая!
– выругался последний, когда ознакомились с текстом.
– Ну как можно такое писать? А еще цензуру ругают! Она бы такого не пропустила. Ну, ничего, я Фонареву холку намылю. Контрабандист хренов, мать его за ногу!