– Как за самого себя, господин граф. Один из них мечтает о табачной лавочке, а другой о лавке гербовых бумаг.

– Отлично! Вы дадите одному из них задание стоять на бульваре Инвалидов и не двигаться оттуда до тех пор, пока из ворот особняка не выйдет Нанон, кормилица графини. Пусть этот человек пойдет за ней на некотором расстоянии, и, если она направится в сторону улицы Нотр-Дам-де-Шам, где проживает господин Петрюс, он подойдет к ней и скажет: «Именем господина графа Рапта отдайте мне письмо, иначе я вас арестую!» Нанон предана графине, но она – старуха и страх у нее сильнее преданности.

– Все будет исполнено так, как вы хотите, господин граф. Тем более что внешность у моих людей очень угрожающая.

– Что же касается другого вашего человека, то его действия должны быть такими же. Но он будет ждать не на бульваре, а на улице Плюме, напротив дверей особняка, и дождется, пока кормилица выйдет на улицу. Он пойдет за ней и сделает все так, как должен сделать первый.

– Когда они должны будут заступить на пост, господин граф?

– Немедленно, Бордье. Нельзя терять ни минуты.

– Положитесь на меня, господин граф, – сказал Бордье, поворачиваясь и направляясь к двери.

– Минутку, Бордье! – сказал господин Рапт. – Вы забыли про главное.

Затем, вынув из кармана записку принцессы Регины к Петрюсу, он вручил ее своему секретарю со словами:

– Будить господина Петрюса Эрбеля не надо. Вручите письмо его слуге и попросите передать его хозяину как можно скорее. Когда все будет сделано, придите ко мне и доложите.

Бордье ушел. Расставив своих подручных на посты, он до подбородка закутался в плащ и направился на улицу Нотр-Дам-де-Шам.

А в то же самое время, когда Бордье быстрым шагом приближался к дому Петрюса, некий молодой человек, не очень кутаясь в плащ, медленно, размеренным шагом, как настоящий государственный служащий, – мы имеем в виду почтальона, – нес в особняк Раптов среди прочей корреспонденции письмо Петрюса, адресованное Регине.

И хотя граф Рапт за ночь проанализировал все возможные варианты и полагал, что предусмотрел все до мелочей, он забыл про почтальона, то есть самый простой способ доставки писем. Таким образом, проснувшись, принцесса получила, как обычно, из рук Нанон среди прочих писем послание Петрюса.

Вот что он писал:

«Я начинаю свое письмо с того, чем и закончу его, моя Регина: я люблю Вас! Но, увы, пишу я сейчас вовсе не для того, чтобы поговорить о любви. Я вынужден сообщить Вам ужасную, жестокую, крайне неприятную новость. Новость, не имеющую себе подобных. Новость, от которой будет обливаться кровью Ваше сердце, если оно наполнено тем же, что и мое: мы не увидимся с Вами целых три дня!

Знаете ли Вы слова, которые на всех языках звучат более горько: «Не видеть друг друга!»? И однако же я вынужден их написать, а Вы, любимая, будете вынуждены их прочесть.

И во всех этих огорчениях самым ужасным является то, что я не имею даже права ненавидеть и проклинать причину нашей разлуки.

Вот что произошло: вчера в полдень у ворот моего дома остановилась карета. Я стоял у окна мастерской, на что-то смутно надеясь, поскольку знал, что Вас удерживает дома болезнь Вашей матушки. И я надеялся, что приехали именно Вы, дорогая принцесса, что Вы, воспользовавшись солнечной погодой, решили нанести визит Вашему тоскующему возлюбленному.

Но представьте себе мое отчаяние, когда из кареты появились не вы, а камердинер моего дяди. Бледный и растерянный, он примчался сообщить мне, что у бедного моего дяди приключился второй, еще более страшный приступ подагры.

 – Ах, немедленно приезжайте к нам, – сказал мне камердинер, – генерал очень плох!

Взять плащ, шляпу, вскочить в карету – было, сами, понимаете, милая Регина, делом одной секунды.

Я увидел бедного старика в очень плачевном состоянии: он дергался на кровати, словно эпилептик, и кричал, как кричат дикие звери.

В перерыве между приступами, увидев меня у изголовья, он крепко сжал мою руку и из глаз его скатились две большие слезы благодарности. Он спросил, не могу ли я побыть рядом некоторое время. Не дав ему закончить фразу, я заверил его в том, что останусь при нем до полного его выздоровления.

Не могу Вам передать, милый мой друг, какая радость озарила его лицо, когда он услышал эти мои слова.

Таким образом, на некоторое время – не знаю, сколько это продлится – я остаюсь его сиделкой. Но поверьте, Регина, именно добровольной сиделкой, а не узником. Иными словами, после того, как пройдет этот приступ, я снова получу неограниченную свободу, которая мне очень дорога по единственной причине: я воспользуюсь ею лишь для того, чтобы увидеть Вас и сказать Вам те слова, которые написал в начале этого письма: я люблю Вас, Регина!