Да, табун отменный. Кони сильные, здоровые, с норовом.

Недели две придётся потратить, чтобы приучить к себе этих хвостатых и гривастых дикарей. Но лошади быстро привыкают к человеку, это вам не зебры с антилопами…

— Катакоа! Свинтус! — окликнул Сухов. — Спускайте собак!

Целая свора псов, еле сдерживавшая дотоле утробное рычание, рванулась с места, басистым лаем смахивая тишину.

Кони заметались, испуганным ржанием озвучивая смятение, а собаки грамотно окружали их, оставляя единственный путь к спасению. Туда и понёсся табун, аж земля затряслась от топота копыт.

— Шумим, братцы! — крикнул Олег. — Шумим!

Корсары и буканьеры вскочили, вопя и свистя.

Раздалась пара выстрелов.

Лошади перешли на галоп, отбрыкиваясь от собак, храпя и тряся головами.

— Отсекай! Отсекай!

— Ёш-моё! Справа!

Ну мателоты дело своё знали туго — не впервой им облавы устраивать. Загонщики на флангах тоже спускали мечущихся псов, и те, радостно визжа, принимали участие в увлекательнейшем занятии — охоте.

А уж зарежут ли хозяева живность или пощадят, разницы нет, лишь бы скакать, лаять и гнать, гнать, гнать!

Прогалы в густых зарослях были перегорожены «ежами» — острые колья буквами «X» привязывались к поперечине, и только глупая коняка могла перескочить такое препятствие.

Её умные товарки опасались распороть животы, предпочитая бежать со всеми вместе.

А бежать пришлось не слишком долго, то и дело шарахаясь от охотников и собак по краям уготованной табуну дороги.

Вот и укромная долинка, выбранная буканьерами.

Гнедой вожак первым ворвался в её пределы и описал большой круг в попытке выбраться из тупика — долина была основательно перегорожена.

Табун заметался, опасаясь прорываться через набегающую свору, а тут и люди подоспели, натащили «ежей», жердей, загородили долинку, превращая её в большой-преболыной загон.

И всё сразу стихло.

Охотники ушли, их одежда, пропахшая кровью, уже не беспокоила чутких лошадей, да и собачий лай отдалился.

Часть людей осталась, но эти вели себя спокойно, не делали резких движений, а просто стояли.

Табун постепенно успокоился.

Кобылы с жеребятами принялись щипать травку, и только вожак продолжал гневаться, грозно наскакивая на изгородь и пугая людей.

Но те пугались не шибко, встречая его нападки смехом и ласковыми голосами, требовавшими не баловать.

Сухов утёр пот со лба и сказал:

— Это самое… Лошадники, ко мне!

Подошли человек десять, в том числе Шекер-ага.

— Кобылицы нам ни к чему и жеребята тоже. Этих надо выпустить. Сегодня вряд ли что выйдет, а вот завтра с утра и займитесь. Давайте пока пристроим ещё один загон, начнём с завтрашнего дня объезжать коня-шек. Сёдел не обещаю, но у испанцев они определённо имеются. Вот и займём! Или сами понаделаем, шорники вроде как не перевелись. Вопросы есть? Вопросов нет.

Неделю спустя табун поредел — в нём остались одни жеребцы — и разделился на два — в «старом» загоне носились временно не укрощённые, а в новом объезжали тех, кто свыкался с подчинением воле человека, находя в этом немало удобств.

Одни стебли сахарного тростника чего стоили — сладчайшее угощение! Или, скажем, лепёшка с солью. Мм…

А как приятно, когда тебя щёткой трут или хотя бы пуком сухой травы!

Короче говоря, лаской да заботой можно было добиться куда большего, нежели силу применяя.

Ещё пару раз буканьеры загоняли в Конскую долину табуны поменьше числом, но дело шло быстрее — объезженные кони хорошо «влияли» на диких, и те смирели.

Добрый месяц трудов дал свои результаты — две сотни послушных, выносливых животных составили пиратскую конницу.

Местные умельцы и шорники из корсаров изготовили за три недели полсотни неказистых, но прочных сёдел, благо шкур было — ну прямо завались.

Сухов припомнил свои навыки в кузнечном деле, да и Быков кое-что в этом соображал — сам себе мечи ковал в пору увлечения историческими реконструкциями.

Среди корсаров, вчерашних деревенских парней, умельцев тоже хватало, так что к середине июня все лошади были подкованы, и сбруи имелось в достатке, да и сами конники уже куда больше отвечали званию кавалериста — кто сперва сидел охлюпкой, сбивая себе задницу, приноровился к верховой езде.

В свой первый поход командор решил взять только самых умелых наездников — королевских мушкетёров, каковых под его началом было ровным счётом двадцать человек.

К ним присоседился Нолан Чантри, гвардеец кардинала, и ещё десяток немолодых пиратов из бывших кирасир.