Шрифт:
— Да ты не теряйся! Смелее, что ли…
— Я не теряюсь, — насупился Горлан. Он довольно быстро взял себя в руки и сообщил: — Белый Витязь — великий поборник и радетель земель канийских. Он немало благодеяний свершил, как для простого люда, так…
— Деяний? Это каких?
— Например… э-э-э… изгнал из лесов на западе Темноводья разбойничью шайку…
— И взамен создал новую?
— Что? — Горлан даже наклонился вперёд.
Его язык ходко облизал вмиг пересохшие губы. Несколько секунд Зыков собирался мыслями и (тут надо отдать ему должное) быстро нашёлся, что ответить:
— Белый Витязь под своей высокой рукой хранит и оберегает добропорядочных жителей Кании, и Удела Валиров в особенности.
Дальнейшая речь взяла бы за живое местных. Они, как я понял, прямо-таки боготворят сего неведанного никем Белого Витязя.
— Ежоли у кого ить горе-беда кокая, — «окали» слободкинские, — паче ить помочь ножна, мы-но Горлана-то Зыкова зовём, ему и рассказываем. И он-то передаёт Белому Витязю, знамо, весточку. Мол, пришли намо кого на выручку…
— Значит, говоришь, оберегает? — я тут же «воткнул» свой взгляд в Горлана, и тот аж заёрзался, словно рыба в сетях.
— Безусловно! — Зыков прямо по-женски всплеснул руками. — У него много помощников. Всяких добрых воинов, магов, знахарей… всем, кому дорога земля кватохская. Вот возьми сейчас: объявился в Клыкастом лесу лютоволк! Свирепый зверь… Давеча, говорят, двух псов охотничьих загрыз.
— Лютоволк? — переспросил я, открыв рот от неожиданности.
Ёлки-палки! Лютоволк… Как я вообще не смог сообразить! Вот дурак-то!
Конечно же, образ волка всегда ассоциировался с гербом Валиров в той или иной степени. И не просто волка… а чёрного громадного волчищи…
Так… так… так… Что выходит-то? В Клыкастом лесу я повстречал этого зверя. И он оставил после себя рожок… и…
Мысли крутились в голове и никак не могли сложиться в единую картину. Мне казалось, что я что-то упускаю. Что-то очень и очень важное, связанное с этим самым лютоволком… и ещё с Валирами… и таинственным Белым Витязем…
Ведь должно было быть что-то объединяющее это всё в одно целое. Кто бы мне подсказал? Кто бы помог сложить мозаику.
— Лютоволк? — вновь повторил я вопрос.
— А то! — как-то обрадовано воскликнул Зыков. — Вот Белый Витязь взывает к добрым людям, чтобы вызвался кто одолеть сего зверя.
— А сам что же?
— Сам он по делам отлучился… важным… Слушай, друг: а ты, часом, не хотел бы вызваться да и изловить лютоволка? А? Ну, если не боишься, конечно.
Мне вдруг стало смешно. Я еле-еле сдержал улыбку.
— Нет, братец. Чего-то такого желания у меня не возникает.
— А-а-а… жаль…
Зыков зацокал языком и замотал головой. Осуждал, значит. Подначивал.
Но я не пальцем деланный, и меня на мякине не проведёшь.
— А твой Белый Витязь не валирских ли корней будет?
— Конечно! Но о том он не любит распространятся. Застенчив по своей природе…
— Да ты что! Застенчив? Что-то мне подсказывает, что совсем другие у него причины этой самой «не-любви». Да и лютоволка, думается мне, он погубить желает не из-за разорванных псов…
Зыков быстро-быстро заклипал глазами.
— Земля тут, за Малиновкой, осквернённая, — продолжал я. — Видишь, сколько гнилья повылезало: пауки, змеи… чёрные единороги… Вон и о ночных призраках народ по углам шепчется.
— И что?
— Что? А лютоволк твой сюда носа не кажет. Чего бы вдруг?
Я говорил, а сам вспоминал о том странном рожке и надписи на нём: «Держись Света».
— Не вижу связи, — деланно пожал плечами Зыков.
Он затоптался на месте, явно вознамериваясь сбежать.
— Земля дрожит… содрогается… Уж не ворочается ли в своей могиле валирский князь? — как бы рассуждал я вслух.
От этих слов Горлан побледнел, словно полотно. Его совиные глаза стали ещё больше. Губы сжались в тонкую полоску.
— Мне пора! — резко взвизгнул он и живо бросился прочь.
— Мы не станем его догонять? — испугано спросил Прутик.
— Не станем… Я думаю, в скором времени к нам гости придут.
— Это кто? Белый Витязь?
— Его сподручные.
— А мы что станем делать?
— Будем их встречать… Вот что, Семён, ходи возле меня. А то мало ли чего приключится…
Прутик побледнел и схватился своей костлявой ладонью за забор.
— Пошли, навестим Ивана Бобровского.
— У меня… гм…