Голос подвел. Руки, научившиеся уже отличать нежность от боли, двигались в

неуклюжей, но нежной мольбе, пытаясь облегчить эту жуткую сдержанность.

– Давай же, – попросил Томми, – все хорошо, Марио. Все, что хочешь. Только…

только покажи мне, что делать, скажи, чего ты хочешь.

Марио тяжело сглотнул, и непонятно было, смешок это или всхлип.

– Хорошо. Только не спеши… это не танец, тебе не надо сразу учить движения.

Просто полежи минутку рядом, дай подержать тебя немного…

В нем сквозили еще напряжение и страх, и Томми сам невольно начинал бояться

предстоящего. Из-за этого он долго не понимал, как осторожен с ним Марио, как

бережно и аккуратно ведет его через неумение и испуг к новым неожиданным

ощущениям. Собственное растущее возбуждение снова испугало, но вскоре все

затерялось в нарастающем ошеломительном наслаждении. Ритм, в котором

чередовались оба чувства, заставлял вспоминать – смутно, без понимания –

долгий полет с трапеции, головокружительный, захватывающий, в котором страх

был самой основой возбуждения – возбуждения, оборачивающегося почти

болью…

А потом – та самая секунда, когда невозможно терпеть, триумфальный

экстатический момент встречи, единения, резкого шока – когда смог схватиться, когда в его руках безопасно – тот миг, когда лишняя доля секунды означала бы

бессознательность и смерть. И вот они благополучно раскачиваются вместе, и

теперь возбуждение и ликование могут нарастать вновь… Они раскачиваются, их руки сцеплены, как и тела, содрогающиеся в судорожном наслаждении… И в

этот самый миг ясности Томми знал то, чего никогда не мог выразить словами: почему он так долго завидовал Анжело, тому, что было между этими двоими, когда они без конца отшлифовывали тройное сальто, тому, чего не хватало с тех

пор, как Марио учил его летать… А потом озарение пропало вновь – на долгие

годы.

Молнии все еще вспыхивали и угасали, когда Томми открыл глаза. Вспышки

казались эхом, отражением его собственной дрожи, смертельного ужаса и

удовольствия, которые медленно истаивали в памяти. Он чувствовал, пусть и

неосознанно, что страшное напряжение ушло из тела Марио, что теперь тот

лежит, умиротворенный и расслабленный, сверху, тяжело дыша и уткнувшись

лицом Томми в живот. И именно Томми подтянул его выше, укрыл одеялом и

выговорил:

– Можно кое-что сказать?

– Конечно, – Марио легко сжал его руку.

Томми почти неслышно прошептал:

– Люблю тебя.

И снова испугался. Он нарушил невысказанное правило, тайное соглашение, что

подобные вещи не говорятся вот так.

Но теперь напряжение ушло. Марио, повернувшись, коснулся губами его плеча и

сказал – тихо, но ясно, не шепотом:

– Том, послушай. Я хотел мужчин, но разрази меня гром прямо сейчас, если я

когда-нибудь думал, что кого-то полюблю. Я никогда никого не любил, кроме

Лисс, а это другое. Но тебя я люблю, Томми, я правда тебя люблю… До смерти

люблю. Я испорченный ублюдок, но я тебя люблю.

Марио спрятал лицо у Томми на плече, и мальчик услышал, как он плачет, мелко

содрогаясь от всхлипов. Но Томми, который в тот пугающий момент ужаса и

ликования, сам был на грани слез, промолчал. Ему казалось вполне

естественным, что Марио плачет, и нужно просто держать его. А если и

успокаивать, то разве только объятиями. Томми позволял ему лежать и плакать

и чувствовал, как плечо промокает от слез. Мальчик осторожно вытер их, и это

было последнее осознанное действие перед тем, как он погрузился в сон.

…Марио тряс его, сильно.

– Том, – громко прошептал он. – Том, вставай… живо! Иди в свою кровать! Этот

дурацкий замок долго не протянет!

Томми, недовольно что-то пробормотав, не двигался. Пальцы Марио больно

впились в руку.

– Черт возьми, поднимайся!

Выдернутый из сна, Томми позволил вытолкать себя на другую кровать и, сообразив, в каком виде лежит, натянул одеяло. Уголком глаза он заметил, как

Марио пинком отправляет под кровать пижаму. Еще секунда – и тоненькая

полоска света, пробивающаяся из-за дверей, расширилась.