местную булочную и принес пакет свежих булочек. Стащив измазанную обувь, Томми скользнул на свое место.

– Знаете, – начал он, – тут рабочие говорили, что ночью совсем близко прошел

торнадо.

Марио сверкнул на Томми быстрой многозначительной улыбкой.

– Так я и думал.

Папаша Тони щедро намазывал булку маслом.

– Мэтт, помнишь, как Элисса боялась грозы? Вскакивала и бежала в постель к

матери, или к тебе, или к любому, кто был рядом…

Томми хихикнул, и Марио поспешно сказал:

– Передай кофейник, Томми.

А когда мальчик потянулся за просимым, крепко пнул его в лодыжку.

– Меня как-то отшлепали, – быстро начал Томми, – когда мне было четыре. Я

испугался грозы, спрятался в буфет и уснул. Мама подняла на уши весь двор –

решила, будто я потерялся, или меня украли, или случилось еще что-то страшное.

Ты не боялся грозы, когда был маленьким, Марио?

– Между нами говоря, грозы боялся именно я. И Лисс приходила и успокаивала

меня. А Анжело она рассказывала, будто боится сама, потому что не хотела, чтобы меня считали великовозрастным младенцем. Девочку-то за страх никто

винить не будет.

– Ах ты негодник, – восхитился Анжело. – Разве пристало пятнадцатилетнему

мальчику бояться грозы? Или спать в одной постели со старшей сестрой? В

таком возрасте уже можно было найти другую девушку, чтобы с ней греться.

– Анжело, basta! – рявкнул Папаша Тони и разразился потоком итальянского.

Томми не все понимал, но знал уже давно, что Папаша не терпит подобных

двусмысленных разговоров и временами пользуется присутствием Томми – либо, дома, кого-то из младших детей – чтобы пресечь их на корню.

– Ну, Папаша, – добродушно ответил Анжело, – в его-то возрасте он наверняка

сам во всем разобрался, а если и нет, он все равно безнадежен.

Сунув в рот остатки булки, Анжело, насвистывая, пошел одеваться на

тренировку.

На утренней репетиции Томми слегка тревожился. Как – после прошедшей ночи –

дотрагиваться до Марио равнодушно, не выдав своего нового опыта? А вдруг

Марио снова на нем замкнет? Но привычка провела его через первые несколько

минут вполне благополучно. А потом Томми пришел к выводу, который, с одной

стороны, развеял иллюзии, а с другой – успокоил. К выводу, который становится

одним из первых открытий сексуального взросления: сексуальный опыт, пусть

даже самый захватывающий, не оставляет видимых следов. Марио оставался все

тем же сильным благожелательным беспристрастным партнером, что и обычно.

И он был в прекрасной форме. Он перелетал с перекладины на перекладину с

той безукоризненной точностью, с тем абсолютным чувством нужного времени и

места, которое за неимением более четкого определения называют «таймингом».

Хороший тайминг – это не просто знание, когда двигаться, он составляет

разницу между просто компетентным артистом и звездой.

Когда они репетировали трюк на двойной трапеции, Томми на короткое

счастливое мгновение осознал, как гордится талантом Марио. Мальчик будто бы

стал его тенью, словно одни и те же часы заставляли их двигаться с

поразительной синхронностью. «Мы движемся на одном дыхании», – сказал

Томми сам себе. Он был все еще слишком невинен и не подумывал о том, чтобы

повторить это позже.

Потом, глядя, как Марио и Анжело отрабатывают сложный пассаж, Томми

почувствовал то же самое вновь. У них это тоже есть, даже сильнее, чем у меня с

Марио, и я… Это так совершенно, будто они один человек в двух телах.

На волне внезапной уверенности Марио позвал:

– Анжело, поймаешь меня на тройном?

– Конечно, – откликнулся Анжело. – Чего тянуть?

Марио явственно подобрался. Подавая ему перекладину, Томми глядел на уже

раскачивающегося Анжело и думал: «Сейчас Анжело – единственный человек в

его мире». Мальчик и сам напрягал мускулы, мысленно находясь рядом с Марио, и мысли молниеносно мелькали в голове, словно облака, мимолетом

закрывающие солнце. Хотел бы я ловить его сейчас… интересно, смог бы я… А

потом все исчезло, полностью вытесненное сосредоточенностью на Марио, летящем, переворачивающемся… и еще… и еще… Томми практически