насчет того, что в балете одни педики, которые только и делают, что бросаются

на детишек. К тому же некоторые могли бы сказать, что я вырос бы нормальным, если бы ты не…

– Да ладно тебе, – ласково сказал Ридер, – ты же не веришь в эту чушь. Ну

согласился бы ты раз – потому что я тебе нравился или тебе было любопытно, каково это. Ну два – потому что мы были друзьями, и ты не хотел ранить мои

чувства. Только если бы это было не твое, рано или поздно ты послал бы меня

далеко и надолго и нашел бы себе девушку. В балете хватает красивых девушек.

Он натянул трусы и принялся надевать брюки.

– Мне просто тошно слышать, как дети простодушно выкладывают, что их отцы

считают всех танцоров геями. Такое ощущение, будто это хуже смерти. Даже

если бы это была правда… а это не так.

– Просто такие вещи трудно понять, пока… сам не почувствуешь, – вставил

Томми. – А потом уже слишком поздно. Как заставить понять тех, у кого нет

такого опыта?

– Возможно, – жестко сказал Барт, – надо сделать то, чего мы побоялись перед

этими мальчиками. Поговорить прямо. Так и сказать: «Послушай, парень, я гей, но это, во-первых, не делает меня женоподобным, а во-вторых, я не рыщу по

округе, только и думая, как бы изнасиловать первого встречного».

Марио криво улыбнулся.

– Сказать и оказаться в грязи по макушку.

– Безусловно, – проговорил Барт с неожиданным отчаянием.

В волнении он криво повязал галстук и теперь мучительно его перевязывал.

– Я чувствую себя шпионом. Или каким-то двойным агентом. На экране расточаю

любовь и романтику, а в жизни… Боже, как меня это все достало. На меня

вешаются женщины, я получаю любовные записки десятками, а мне просто

хочется встать и заорать, что я совсем не такой и мне это не нужно.

Голос его подрагивал. Замолкнув, Барт принялся трясущимися руками зажигать

сигарету.

– Я тебя понимаю, – сказал Марио. – Наверное, всем нам это знакомо. Но таков

мир, и вряд ли мы можем что-то изменить. Разве что вернуться во времена той

книги, которую ты мне когда-то дал. Про Грецию и священный отряд.

Слабо улыбнувшись Барту, он повторил отрывок, который цитировал несколько

лет назад Томми.

– Любовь и дружба принимают свою чистейшую форму в отношениях между

мужчинами. В Спарте каждому достойному мальчику полагалось иметь зрелого

любовника, который был ему наставником и образцом мужественности. Эээ, черт, дальше забыл. Что-то вроде того, что оба скорее бы умерли, чем выставили себя

в недостойном свете в глазах друг друга.

– Ты и твои дурацкие древние греки, – мрачно протянул Барт. – Знаю, знаю. Греки

могли то, греки могли се. А мне в наши времена от этого какая польза?

Марио тронул его за плечо, и Томми вспомнил, что когда-то они спали друг с

другом. Теперь стало очевидно, что их связывало нечто большее, чем просто

секс.

– Ты не знаешь, что это значило для меня. Когда я поступил в колледж, именно ты

сказал, что мне надо познакомиться с греческой литературой. Разве ты не

понимаешь, каким откровением для меня это стало? До этого я считал, что один

такой, кроме разве что парочки дегенератов. И я думал, что в конце концов тоже

таким сделаюсь. А потом я встретил тебя и понял, что… среди гомосексуалов

есть и хорошие люди, что человек может быть геем, но оставаться при этом…

достойным, честным, целеустремленным… творческим.

Он приобнял Барта за плечи.

– Вся эта штука насчет вдохновения и примера для подражания. Иисусе, разве ты

не понимаешь, кем ты был для меня? Мне понадобились все эти книги… и не

только они… чтобы вернуть себе хоть каплю самоуважения. Я уже не говорю о

том, чтобы чувствовать себя нормальным и правильным, но хотя бы набраться

смелости продолжать с этим жить.

Барт упрямо отводил глаза.

– Ты идеалист, Мэтт. В твоем возрасте я тоже таким был. Но какая от этого

польза?

– По-моему, ты не так уж изменился. Хотя ты, конечно, прав. Было бы лучше, если

бы могли быть так же честны с этими детьми, как… как друг с другом. Если бы не