– Вы учились танцевать балет, мистер Ридер?

– Разумеется. Всякий, кому необходимо знать, как двигаться – а я выступал на

сцене – должен учиться танцевать.

– Но в вас нет ничего бабского, – с искренним удивлением сказал он, смерив

взглядом мускулистые плечи Ридера и стройную фигуру Марио, чьи запястья и

руки, однако, напоминали стальные тросы.

Карл Мередит продолжал сомневаться.

– Мой отец бы взбесился, если бы Боб и я начали брать уроки балета. Он говорит, что в балете полно гомиков, и всякий приличный парень, который туда пойдет…

Не обижайтесь, мистер Ридер, я просто передаю слова отца. Я-то знаю, вы, парни, нормальные. Но в балете действительно много голубых? Они к вам не

пристают?

– Нет, – с иронией ответил Барт. – Лично ко мне никогда не приставали.

Марио заговорил, и Томми задался вопросом, замечают ли мальчишки, как трудно

ему держать себя в руках.

– Я беру уроки балета всю жизнь и ни разу не видел, чтобы кто-то приставал к

детям.

– А мне страшновато, что скажут люди, – робко, но серьезно вставил Бобби. –

Боюсь репутации, которая у меня сложится.

– Со мной такое было, – сказал Томми. – Я вырос с цирком и иногда выступал в

воздушном балете. В парике и девчачьем костюме. Пока я был маленьким, то

никогда об этом не задумывался. А потом меня начали дразнить приятели. Я

огорчился и струсил. Боялся, что люди подумают, будто я голубой.

– Ты? Голубой? Ну и чушь! – воскликнул Бобби. – Ты же был сержантом в армии!

Но ты больше не переодевался в девчонку?

– Переодевался. Мне пришлось. У нас было представление. Мэтт все-таки

втолковал мне, что надо либо делать свое дело и не вестись на пересуды, либо

искать другую работу.

Он улыбнулся Марио поверх голов мальчиков.

– Наверное, я слишком сильно беспокоюсь, что обо мне подумают, – выговорил

Бобби. – Вряд ли бы я так смог.

– Но если люди считают тебя голубым, – сказал Карл, – то какая разница? Я имею

в виду, что, если люди вобьют себе в головы, что ты гомик, разве они дадут тебе

возможность оправдаться? В моей школе нам все время твердят, что мы должны

приспосабливаться к обществу. Разве это не значит заботиться о том, что о тебе

говорят?

Марио задумчиво кивнул.

– В этом что-то есть. Ты – это то, кем ты являешься, и то, как о тебе думают или

говорят. У меня нет ответов, Карл. Возможно, их и не существует. Быть может, каждый должен решить это для себя и поступать так, как считает нужным. Мне в

этом смысле повезло. Я вырос в цирковой семье, и мы все равно были другие…

что бы мы ни делали, люди считали нас иными, не такими, как все.

Он тряхнул головой, не давая себе отвлечься.

– Я имею в виду, что каждый должен сам решить, насколько он может отличаться

от других, по-прежнему более или менее ладя с окружающими. И мы не выясним

этого пустой болтовней. Бобби, я говорил, что надо быть изящным. Посмотри на

любого хорошего пловца или теннисиста. Посмотри, как экономны они в

движениях, собранны, ничего лишнего, ничего ненужного. Почему утка выглядит

неуклюжей, а фламинго – грациозным? Съезди в зоопарк и последи за

животными, присмотрись, как они двигаются. Вот…

Он взял Бобби за руки и развел их в стороны.

– Дело не в том, чтобы пытаться выглядеть тааааким изящным, – последние

слова Марио пропел фальцетом, вызвав у мальчишек смешки. – В вялом запястье

нет ничего красивого. Нам нужна сильная линия. Как у летящей птицы или

самолета… Обтекаемая аэродинамическая форма. Ты придаешь телу

обтекаемость. Нарушь эту линию и получишь меньше силы, меньше

эффективности. Да и вид будет уже не тот.

– Я читал в одной книге по архитектуре и промышленному дизайну, – сказал Карл

к всеобщему удивлению, – что форма следует за функцией.

– Совершенно верно. Так оно и есть. Хорошо, смотрите, как я выпрямлен в поясе, даже когда наклоняюсь кувыркнуться через перекладину.

Марио взобрался по веревочной лестнице, раскачался и, двигаясь с текучей

гибкостью, продемонстрировал кувырок – плавный, гладкий, очень собранный.

Через несколько минут он, прямой, как стрела, нырнул в сетку и приземлился в