Становилось то жарко, то холодно, но не меня бросало в жар и в холод, а жар и холод бросались в меня, или меня бросали друг в друга, и в моменты контакта, когда каждый за меня брался, я ощущал их. А я-то думал когда-то, как о желательной, возможности совмещения купания в проруби с танцем на раскалённых углях. Как оказалось, ничего хорошего.

Мне снилось, что я ходил по улчицам – оскалившимся злыми волчицами (или волчцами?) – улицам города, но не здешнего, ярмарочного, а моего родного, известного с детства. Но от самого города осталось одно ощущение, что он – мой родной. Внешне я не узнавал его. Как я мог жить в таком?

Сначала я шёл по пустым улицам один, не видя и не ощущая никого ни рядом, ни вокруг. Сбоку, за пределами прямой видимости, чудились неясные фигуры, тёмные движения, но стоило повернуть голову – но чего это стоило! – как они перемещались ещё дальше, снова уходя за пределы видимости, и появлялись лишь случайно, время от времени, от прошлого к настоящему.

Город был родной, но не мой. Городной. Вроде всё до боли знакомо и узнаваемо, и всё же, всё же, всё же… Вот, например, на этом месте я постоянно натыкался на знакомую надпись «соблюдайте чистоту». Теперь она до половины погребена под грудой мусора.

Я не просто шёл, я прогуливался. И читал вывески, как читал их на Ярмарке. Но вывески читались намангого страннее: «Скупка краденого», «Подделка документов», магазин «Кожа да кости», «Крематорий» – и в витрине по окружности выставлено множество сортов крема в тороидальных баночках-бубликах с маком.

Бесилась рекалма, от которой воняло: «Убивайка – интересная игра».

По пути попалось кафе «Три жевания». Я зашёл. Над раздачей висел плакатик: «Рыбный день. Широкий ассортимент. Сегодня – гробуша!».

Людоед стоял с подносом у столика:

– С Вами пообедать можно? – спросил он.

На шее у него висела табличка: «Мойте ноги перед едой».

– Почему ноги? – возмутился я.

– А что вы думаете: я буду вас есть с грязными ногами? Людоеды очень любят хомятину, – пояснил он, – вчера, например, я имел обед из трёх персон.

– Вы меня с кем-то путаете? – спросил я.

– Пока не путаю, – грустно ответил он, – но хотелось бы. Так вы не желаете жевания?

– Время не пришло, – уклончиво ответил я и вышел. Хуже всего в данной ситуации было оказаться не в своей тарелке.

В пивбаре сидели пивбарды и пили под гитару.

По тропуару шёл труп со своей женой трупкой. Они ели моргоженое и несли на себе реккланные щиты: «В комиссионку завезли гробы. Подержанные, но в хорошем состоянии».

Я прошёл мимо подземного перехода, заполненного тополиным пухом. Две старушки на ручных прялках тянули из него нить. Жужжали веретена. Старушки дремали.

На газоне рядом с плитуаром зрели злютики, прорастали моргоритки и геморгины. Куда-то стремились убегонии, колыхались в припадке удушения лиандуши. Ужасали ужасмины, хило клонились – во множестве экземпляров – хиалки, длинными крокодильими челюстями щёлкали крокукусы, скромно тюлепались тюлепаны, похожие на польских шляхтичей в марлевых балетных пачках.

Еловой пальмой кактусился папоротник.

Возле высоченного, скрывающегося в неблаках необоскрёба стальными канатами был огороден участок асфальта, и вывешена специальная, ярко окрашенная, светящаяся на тёмном и темнящаяся на светлом табличка: «Место падения самоубийц». Чтобы они не мешали прохожим, а прохожие – им.

И вдруг сверкнула гролния и начался буряган! Туча прилетела с Северного Ядовитого океана. Снеждинки метелили по землёду. Торосились сугробы сугубыми гробиками. На мостовой стоял самосвал, прикрывшись от дождя колёсами. Мне показалось, что я увидел, как он ойкнул и прикрыл какбину, когда началась непогода.

Обнявшись, шли снегуркачка и снегуркаганка, обе пухленькие, словно покойники. За ними брело партийное содрание, держа в руках брелоком содранные с кого-то семь шкур, напоминавшие недавно виденное шкурничество. Я не понял, какой партии оно принадлежало: но, очевидно, без железной дисциплины и стальной воли не обошлось – иначе чем сдирали шкуры? Я шарахнулся от него, но оно меня не заметило – должно быть, видело только своих. До поры до времени.

Над улицей, меланхолично взмахивая ушами, летела собака. По-моему, спаниель, так как собаки именно этой породы наиболее приспособлены для полётов вследствие достаточной величины и прочности ушей.

Новая встреча: улыбающейся походкой и сам улыбающийся от уха до уха, под Буратино, шёл человек. «Хоть что-то хорошее», – подумал я. Но что-то в его улыбке показалось не таким «что-то», к какому все давно привыкли. Да и внешний вид… Может, у него ушей не было? Нет, уши торчали. В одну сторону, но торчали.

Я не мог понять, что не так, пока он не подошёл поближе. И тогда понял: все зубы у него были железные. И ржавые.

На площади ругались специальной площадной руганью. В глубине площади стоял мат. Трёхэтажный и с мезонином. Висела реклама «Алкоголизм и наркомания – в любом количестве!».