– Почему нет языческих ересей? – спросил Том, продемонстрировав полное незнание материала. Гид отнёсся снисходительно к подобному дремучему невежеству, и мягко пояснил:

– Их и не может быть. Пока существовало язычество, не было ересей: язычники довольно терпимо относились к чужим верованиям, они уважали чужих богов… если были умными людьми, конечно… и исключая те случаи, когда воевали. Потому что в качестве богов выступали духи предков – это было понятно для всех. Ереси появляются позже, когда каждая из религий объявляет себя единственно истинной… Но я не собираю ни ересей американских индейцев доколумбовой эпохи, ни африканских, ни древнеславянских – отчасти по вышесказанной причине, а отчасти потому, что «нельзя объять необъятное». Меня интересует период так называемого «нового времени», за последние две тысячи лет. Но не только христианские ереси, хотя христианство, как наираспространеннейшая мировая религия, имеет и наибольшее количество ересей, среди которых хочу особо отметить христосизм, иудизм, иоаннизм, петровизм (1-й, 2-й, 3-й), иаковизм, лукизм, чеснокизм, хренизм. Особо выделяется матвеизм, особыми матовыми веяниями. Видите? Другие оставляю только для обмена.

И он показал неплохие экземпляры суньизма, вытащизма, шитизма, крытизма, крытинизма, шилизма и мылизма. А также маздакизм, ниссанизм, хондаизм и тойотаизм.

Полюбовались мы и на аккуратненькое магометание (маги заряжались в большую баллисту, после чего выстреливались в произвольном направлении), шагометание (шаги исчерчивали комнату неожиданными траекториями), флагометание, выражающееся в сбрасывании флагов с высоких мест и вообще шпилей.

Мне понравился даосизм, утверждающий, что мир вращается вокруг одной оси или вокруг разнообразных осей – и противоположный ему нетосизм, отрицающий наличие осей вращения. Также попарно Гид представил нам дапчелизм – нетпчелизм, дашмелизм – нетшмелизм, дашершенизм и нетшершенизм.

Вернувшись к христианству, Гид показал никонианство и кодакианство. Помимо них Гид выставил костелицизм, котелицизм, кеталицизм – с рыбьим лицом, и кастрюлицизм. Полюбовались мы на правословие, левословие и среднесловие, а также на зеркальные им словоправие, словолевие и словоцентрие.

Запомнилось манихайство, хающее мани, то есть деньги – полностью отрицающее их роль в человеческой жизни. Запомнил я его потому, что вспомнил увиденный раньше хай, на котором что-то протряхивали – не эти ли самые мани? Последователи его, однако, назывались бессеркребниками: они прямо зверели, когда слышали о деньгах… я только не понял: плохое или хорошее? Известно ведь, что в процессе развития всё часто превращается в свою противоположность. Но я как-то упустил комментарии Гида по этому поводу.

– Все так называемые мировые религии сначала появлялись ересями. А потом развивались и крепли, пожирая себе подобных соседей-близнецов.

– Они очень похожи на настоящие… – пожаловался Том, – сразу не отличишь.

– Если присмотреться как следует, – пояснил Гид, – то увидите, что это именно ереси, какими они возникли в первоначальном варианте, а не существующие в теперешнем виде. Мировые религии не поместились бы в моей комнате. Почему я и собираю ереси, пока они ещё маленькие.

Том рассеянно перебирал ереси, думая о чём-то своём. Но в конце концов не выдержал.

– Гид, – спросил Том в упор. – Куда могли его деть?

Гид развёл руками и наморщил лоб – словно специально готовился к Томову вопросу.

– Я не следователь… Ярмарку знаю хорошо, а всё остальное…

– Но куда его могут деть, на что употребить?

– Всё зависит от разверов и размеров. Если очень большой, могут разрезать на части и продать по кускам. Слишком много на свете людей, которые потеряли смысл жизни, а теперь согласны иметь хоть какой-нибудь.

– Хшш-ш, – прошипел Том, – в горле пересохло!

– Я сейчас! – Гид сбегал на кухню к холодильнику и угостил нас яблочным соком.

– А он натуральный? – спросил Том, который живо интересовался вопросами экологической чистоты пищевых продуктов.

– Натуральный, – успокоил его Гид, – смотрите.

Действительно, сок был настолько натуральным, что в нём завелись червячки, переползая, словно заведённые, внутри бутыли и прогрызая в нём дыры.

– Пойдёмте, я покажу вам весь дом, – предложил Гид.

На кухне мы увидели сверкающую хромом и никелем титаническую скороварку.

– Мой супостат, – представил её Гид, – я очень люблю супы.

Мы перешли в спальную комнату.

– Это моя лягушка, – произнёс Гид, указывая на подобие тахты, стоящее у окна.

– От слова «лягать»? – спросил Том.

– От слова «лягу», «лечь».

– От слова «лечь» должна быть «лечушка», или же «лечебница». А от «лягу» – «лягайка», – возразил Том не к месту. Иногда у него такое бывает.

Возле стола в большой гостевой комнате мы обнаружили непорядок: лучевидно расплывалась небольшая лучжица. Должно быть, наплакал кот. Сам кот сидел на шкафонере и утирал глаза лапой. Но причина его обиды или плохого настроения осталась непознанной тайной.

В углу комнаты стояла биолончель. Оказывается, Гид играет?

– Гид, вы меломан? – спросил Том.

– Меломаны – это фанатики фонотеки, – ответил Гид, – а я музицирую сам.

На тахте лежала гитара, а на ней стояла бутылка лимонада.

– Гитара и тара, – заметил Том, глядя на бутылку, пристроившуюся у гитарного грифа, и попытался развить мысль, пропев:

– С гитарой и тарой я здесь, под окном… – но оборвал пение, заметив: «Не идёт» и добавил своим коронным:

– Пошло пошло.