—

В каком-то смысле — конечно. А что, это грешно? Вера тоже умела

спорить, правда, в своей манере, очень спокойно.

—

А ты, Саш, представь на минуту: у тебя не два девятых, а четыре.

Как в городской школе, например. И что, в каждом будешь импровизировать?

—

Ну и что? В каждом! Не одно и то же ведь всем долдонить, стошнит

же в конце концов! И вообще, я считаю, педагогика — товар штучный: и

ученики, и классы — до чертиков разные.

— Ну-ну, посмотрела бы я на тебя. Каждый день бы импровизировал,

импровизировал... Надолго бы хватило? Вот потому он и считает, что хороший

план спасает от ларингита.

Саша понял, о чем она хотела сказать. «Тиражирование» уроков,

если классов несколько, неизбежно, от него никуда не денешься. И в чем-то

директор прав: план урока должен быть подробным и разработанным, тогда не

надо будет изощряться в поисках новых слов и новых способов передачи одних

и тех же мыслей. Все это было так. Он оценил силу аргумента своей жены. Но

желания спорить от этого не убавилось. Наоборот. То, что его родная жена

была, как ему казалось, не на его стороне, распаляло еще больше. И он пошел

с другой стороны.

—

Слушай, я тебе рассказывал про тополев-скиедела? — внешне очень

спокойно спросил он.

—

Что именно?

—

Ну, что Рыжова из Тополевки уехала и теперь у них историю ведет

наша Беляева? Да, да, Наталья Беляева из прошлогоднего десятого «Б». Не

оставлять же было школу без истории.

—

Ну-ну, помню. А при чем здесь это?

—

При том. Как ты думаешь, чем я от нее отличаюсь?.. Ага! Вот этим

самым: меня пять лет в университете натаскивали и, натаскав, сказали: вот

тебе, Борода, диплом, вот поплавок, топай, Борода, покажи, чему научился. А

ведь Наталья умница и отличница, у нее поурочные планы не хуже моих

каракулей, наверняка. Так на кой хрен я здесь? Чтобы сделать ритмичный урок,

отбарабанить им текст со стр. тридцать до стр. тридцать шесть и улыбаться

потом от счастья твоему Прокопьичу? Шиш! Чтобы научились думать: а что

за стр. тридцать шесть. Понятно? А импровизации — это уж мое личное дело.

Тут уж насколько фантазии хватит...

Саша уже видел, что заходит слишком далеко, что Вера вот-вот сверкнет

своими черными глазами — и до конца дня они уже больше не заговорят. Но

его, по инерции, что ли, продолжало нести не в ту сторону.

—

А ты знаешь, до чего он еще докопался? Я в запале пиджачок

сбросил, на спинку стула его кинул, а он: «А без раздевания нельзя было

обойтись?» Там, видишь ли, на задней парте Лопахина хихикнула.

—

И тоже ничего пенькового не вижу! — резко оборвала его Вера.—

Если я во вдохновении прекрасном сброшу с себя блузку,— у меня вот нет

пиджачка! — то, извини, в лифчике щеголять буду!.. Все у него пни, один он

гений непризнанный.

И Саша остался в кухне один. «Не надо было этого ТВОЕГО

Прокопьича»,— растерянно подумал он. Доев суп и успокоившись, Саша

пошел в комнату.

— Вер, а Вер? Ну что ты обиделась? Что Прокопьича «твоим» назвал,

что ли? Так ты же сама постоянно: «Зато смотри как одевается! посмотри

какой такт!» А он просто старый козел! Самому под пятьдесят, а уж как

изогнется: «Ах, Вера Михална, ах, Вера Михална! Вы для школы прямо

рождены! Ах, Дарья Сер-гевна, да ах, Дарья Сергевна! Никогда не видел таких

ПЛАСТИЧНЫХ уроков!» А у этой Дарьи Сергевны на географии ребятня

дрыхнет вповалку, только что не повизгивает во сне.

— Хватит! — крикнула Вера звенящим голосом.— Эгоист! Его ждешь

полдня, от печки к окну, от окна снова к кастрюлям, а он придет: тот дурак,

эта не умнее. На себя оборотись! Геродот со станции Тулун.

Саша потрогал свою бороду, сразу обеими руками, открыл было рот. Но

ничего не сказал и вышел вон.

В сенях висела штормовка. Саша надел ее и вышел на улицу. Пошел

направо, вниз. Там, в конце улицы,— улица спускалась к речке — был мост, а

сразу за мостом — лес. Туда и понесли кони.

Километра два он отмахал вслепую: ничего не видел, ничего не слышал.