Первая же встреча с этим ребенком слегка потрясла Сергея Юрьевича.

От встречи в душе у него осталось тягостное чувство неприятности и острый

стыд за себя. Они ехали в школьном «газике» со станции — только что с поезда

— и Сергей Юрьевич, веря в непогрешимость своей педагогической интуиции,

с ходу начал знакомство.

— Так! — сказал он низким голосом Змея Горыныча.— Давно я не

кушал маленьких девочков! Сейчас приедем домой, растопим печку пожарче,

достанем сковородку побольше... Ах, как я люблю вкусных маленьких детей!

— Сергей Юрьевич грозно сдвинул свои рыжие брови, развернул саженные

плечи и закрутил правый ус.

Игра, по мнению Сергея Юрьевича, была вполне по силам для

пятилетнего ребенка, и он ждал в ответ тоненького смущенно-игривого

смешка, кокетливых искорок в глазах. Но реакция сестриной дочки буквально

ошеломила его. Девочка сильно побледнела, икнула несколько раз, будто ей не

хватало воздуха, и с сильным плачем кинулась к матери — они втроем ехали

на заднем сиденье. Сергей Юрьевич и сам испугался. Он попытался было

протянуть к ней руки, бормоча что-то вроде: «Что это ты, лапа моя,

успокойся»,— но девочка обеими руками вцепилась в шею матери и

пронзительно закричала. Людмила, сестра, каким-то не то извиняющимся, не

то укоряющим взглядом смотрела на Сергея и отрицательно мотала головой.

Все долгие сорок километров до Омутного Людмила тихонько,

нашептывала дочери, какой дядя Сережа хороший; жаль только, что у него нет

маленьких детей и он совсем не знает, как с ними можно шутить,— а он

шутил, зря она боялась! Она шептала, что скоро они станут большими

друзьями и что у них в школе есть настоящие живые кони. Шофер

оглядывался назад и деликатно-удивленно покачивал головой.

Сергею Юрьевичу было двадцать три года. Прошлой осенью,

отслужив положенный после института год в армии, он приехал по

направлению облоно в Омутное, преподавать физику и математику. Раньше он

никогда не жил в деревне, их семья с давних пор обитала в большом городе.

Но задаваться вопросом — где лучше — ему просто не приходило в голову. Не

было времени. Школа отнимала почти все. Уроки, «послеуроки», перетряска и

перекраивание на свой лад физкабинета едва оставляли времени на книги и

малые житейские заботы. И так шесть дней в неделю. Седьмой, воскресенье,

оставался «на сладкое». Еще зимой Сергей Юрьевич близко сошелся со

здешним лесничим. Николай, так звали лесничего, был чуть постарше и тоже

не местный. Он приехал на год раньше из Карелии, после лесо-техникума.

Этот Коля Лесной Человек и дал вкусить Сергею Юрьевичу того сладкого, без

которого тот не мог уже прожить ни одного выходного. Это было ружье и

рыболовные снасти. Омутное, как большинство приличных сибирских сел,

стояло на реке. А дорога из него в любую из трех оставшихся сторон вела в

лес.

С приездом Людмилы весь накатанный за год порядок жизни Сергея

Юрьевича сильно изменился. За какие-нибудь два дня его прокуренная и

заваленная книгами берлога превратилась во вполне уютное и светлое

жилище со всеми его характерными признаками: чистым полом, занавесками

на вымытых окнах и теплой печкой. Пепельницы исчезли, книги — их

оказалось совсем не так много — двумя рядами разместились на деревянных

досках, подвешенных на проволоку; раскладушка переехала в кухню, а на ее

месте в комнате появилась полутораспальная кровать, одолженная на время у

школьного завхоза. Ружье, Коли-на ижевка шестнадцатого калибра, главное

украшение прошлого интерьера, в зачехленном виде переехало из комнаты

вслед за раскладушкой и повисло над ней мирной брезентовой сумой.

После уроков теперь нужно было идти домой. И — странно! — домой

хотелось. Этого не было давно. Четыре года общежития, потом год армейской

казармы, еще год здесь, в Омут-ном,— и что-то не припоминалось, чтобы за

эти годы он испытывал желание «хотеть домой». До сих пор «домой» —

означало: к отцу с матерью, на каникулы, в отпуск.

В доме неизвестно откуда появились полузабытые запахи

родительской квартиры, и Сергея больше всего удивляла чисто физическая