Потом, остановившись, сел на поваленную лесину, раскрыл глаза. И увидел

два обрывка тропы — в ту и другую сторону, сто деревьев вокруг, зеленых,

желтых и красных, и самого себя на замшелом дереве, злого и дерганого. А

затем и все остальное: порыжевшую траву, куст шиповника с ярко-красными

продолговатыми ягодами, толстенную лиственницу с желтой гривой хвои и

дятла на ее стволе. Дятел поскакал-поскакал и принялся заниматься своим

обыкновенным делом: гулко и часто долбить. «Вот самоубийца! —

одобрительно подумал о дятле Саша.— Ведь знает, что головку стряхнет — а

долбит!» Саша дотянулся до шиповника и сорвал ягодку. Съел. Сорвал еще. И

пошел собирать в карманы от куста к кусту.

После «беломорин», выкуренных на лесине, прорезалось наконец

обоняние, да с такой силой, что Саша не выдержал. «Точно, эгоист! Они там

тычутся в четырех стенах, а мне и горя нет, как конь в чистом поле...» И ему

стало невмоготу, что все это буйство запахов и цвета вдыхает и видит он один.

«Ну не подлец ли! — крутнулся на месте Саша.— Пришел, облаял — и в

леса!» И он побежал на тропинку.

Он перешел на шаг возле самой деревни, у моста. Перед калиткой своего

дома он снял очки и аккуратно их протер. Постоял еще, успокаивая дыхание, и

вошел наконец во двор. На верхней ступеньке крыльца в толстой вязаной

кофте сидела Вера.

—

Здорово, Борода. Заходи,— обыкновенным своим голосом

сказала она.

Саша подошел к ней и сел рядом. Осторожно обнял ее за плечи.

—

Извини, матушка. Буйство ндрава...— И без всякого перехода: —

Покатили, мать, в лес! Там такая благодатища!

—

Пошли,— согласилась Вера. Она зашла в дом, переоделась. И

Саша повел ее туда, откуда только что прибежал сам.

Они шли по лесу в обнимку и разбирали происшедшее за обедом, еще не

научившись оставлять такие вещи без разбора.

—

Я тебе всегда говорила, что ты злой,— легонько, без нажима,

укоряла Вера мужа.— Это надо же так взбеситься! И главное — из-за чего! В

первый раз, что ли?

—

В том-то и дело,— непонятно ответил Саша.

—

Как это? В чем ТОМ? — переспросила Вера.

—

Ну в том, что в первый.

—

Опять не поняла. Что в первый? Саша молча теребил бороду.

—

Ну что стряслось, Саш? — Вера остановилась.

—

Да ничего особенного. Этот деятель заявил мне сегодня, что если я

не кончу заниматься самодеятельностью, как он это назвал, то он отстранит

меня от уроков.

—

Ни-че-го себе! Это как? Уволит, что ли?

—

Что-то вроде этого.

—

Так-так... А ты? Ты-то что?

—

А ничего.— Саша оставил в покое свою бороду и снял руку с плеча

жены.— А ничего! Я сказал ему, что лучше пойду в леспромхоз топором

махать, чем кончу заниматься... этим... чем занимаюсь.

—

Так-так...— Вера смотрела на мужа, и лицо ее, сейчас некрасивое,

в предродовых пигментных пятнах, на глазах розовело. И суживались глаза.—

Ты смотри! — с тихой силой выдохнула она.— Ты смотри! Он лучше топором

махать пойдет... Ты же опять ни о ком кроме себя не думаешь! А обо мне... о

нас ты подумал? Выставит себя посмешищем всей деревне... За веру,

бедненький, пострадал!.. Нет уж, дорогой мой! Такие штучки — только без

нас!

Вера сделала хорошую паузу и еще раз повторила:

—

Без нас! Не хватало еще позориться!

—

Позорной работы не бывает,— вздохнув, сказал Саша.

Он смотрел в узкие сверкающие глаза жены и не знал, что предпринять.

Успокаивать? Попытаться что-то доказать? Ни того, ни другого не хотелось. И

вообще ничего не хотелось. Это было уже не в первый раз: когда на жену

нисходила вот эта тихая сила, он совершенно терялся. Эта почти осязаемая

сила словно подавляла его. Становилось тоскливо и скучно.

Он смотрел в глаза жены, и в голове его камнем ворочалась тяжелая,

безнадежная мысль: «Неужели так будет теперь всегда? Неужели всегда?!

Неужели нельзя ничего изменить?»

«ВОСПИТАНИЕ ПО СТАНИШЕВСКОМУ»