глазками,

скороговоркой выговаривает стоящему рядом мальчишке:

— Ты, Витюля, уходи, понятно? Мы же тебе сказали: у нас денег и так

мало. Нам самим почти не хватит. Вот, смотри! — она разжимает кулак, и

Дмитрий Григорьевич угадывает в нем несколько медяков.

— А я че, я же не прошу! Я же просто...

Мальчишка энергично хлюпает носом и беспокойно оглядывается.

Дмитрий Григорьевич не может удержать удовлетворенной улыбки:

типичнейший представитель среднероссийского пацановьего братства!

Рыжий, голубоглазый, с полными губами и той особой независимостью в

лице, которая разрешает домысливать что угодно: беззаветную отвагу в

рукопашной, дерзкую решительность прыгнуть с зонтиком со второго этажа,

гордую нелюбовь к ябедам,— кому что понравится.

Мальчишка и одет классически: подшитые валенки, короткое серое

пальтишко на двух пуговицах и синяя спортивная шапка-«петушок». Через

плечо его переброшены коньки.

— Ты, Витька, нам тогда покупал, но у тебя тогда много денег было, а

у нас нету,— тоненьким, едва заметно окающим голоском поддержала

подружку вторая девочка.

— Да я знаю,— как бы нехотя ответил Витька и немного отошел от

девочек.

— Ты как тетеньке скажешь, когда покупать будешь? — отвернувшись

от него, громким шепотом спросила у подружки быстроглазая.

— Я скажу: дайте мне, пожалуйста, конфету за пять копеек,— тихим

шепотом ответила та.

— А я — дайте мне, пожалуйста, конфету-

—

карандаш за пять копеек, пожалуйста, красную.— Быстроглазая метнула

взгляд на Дмитрия Григорьевича.

— Вам что, болтушки? — обратилась к девочкам продавщица.

— Дайте мне, пожалуйста...— в один голос заговорили подружки.

Разобравшись, кто первая,— ею, естественно, оказалась смугленькая

— девочки купили два длинных леденца-карандаша и пошли к окну.

Витюля сделал неуверенное движение за ними.

— Ну Витька, ну мы же тебе сказали! — строго остановили его.

— Да я знаю, я просто так...

— Ну и подожди тогда на улице. Так ведь некультурно, будешь нам

только в рот смотреть.

Они остановились у окна и стали снимать с леденцов целлофановые

обертки.

— Стакан березового и «карандаш»,— спокойным глуховатым

голосом попросила полная

девочка в черной шубе и подала продавщице

деньги.

Получив сдачу, она отошла от прилавка, легонько дернула за конек

Витюлю — он стоял к ней спиной — и, когда тот повернулся, подала ему

зеленый «карандаш»:

—

Вот, держи. Тебе...

Она дарила неумело. Неуклюже переступила с ноги на ногу и натянуто

улыбнулась. Дмитрию Григорьевичу даже показалось, что она слегка

покраснела. Но, впрочем, она могла покраснеть из-за того, что чувствовала на

себе взгляд незнакомого взрослого.

Витюля недоверчиво посмотрел на свою благодетельницу и так же

неуклюже принял свалившийся с неба подарок.

—

Спасибо...

Он заторопился к окну и на десяти метрах умудрился дважды

оглянуться.

Девочка отвернулась к прилавку, медленными глотками выпила сок и

неторопливо пошла к выходу. Витюля, стоявший рядом с подружками у окна,

восхищенно провожал ее глазами.

Дмитрий Григорьевич с Евгенией Сергеевной выпили на двоих три

стакана березового сока и вышли на улицу.

— Ты видела? — восхищенно спросил Дмитрий Григорьевич жену,

едва только за ними захлопнулась дверь.

— Что именно? — переспросила та.

—

Ну как что! Этот... акт дарения?

Евгения Сергеевна негромко фыркнула и

уточнила:

— Торжественный акт подношения подарка. Видела. Ну и дальше что?

— Как это что? Она же сама еще дите! Неужели ты не обратила

внимания: ей же самой лет тринадцать — четырнадцать. А такая естественная

отзывчивость! Странно даже...

— А что тебе кажется странным?— покосилась на него Евгения

Сергеевна.— Ну, купили ребенку конфету; не пойму, что ты в этом увидел? —

Она привычным движением левой руки — шли под руку — осадила мужа; его

если иногда не осаживать, он мог перейти на легкий бег.