Обоим им было далеко за сорок, и они могли поговорить друг с другом

в такой манере. Генка не мог.

Он замолчал надолго. И общался в основном с Калачовым да с

женщинами. С «девочками», как они себя называли. В лаборатории их было

четверо: две молодых, не старше Генки, и две — за сорок. С ними он

чувствовал себя не так настороженно. Они если и подтрунивали над ним, то

беззлобно. Они угощали его конфетами, интересовались здоровьем Агнии

Семеновны, просили заполнить за них журналы. С ними было даже проще и

легче, чем с теми девчонками из оранжереи, о которых он иногда вспоминал.

Особенно хорошо к нему относилась Марина Анатольевна, полная

медлительная лаборантка из «косаревских». Ей было всего двадцать три года,

но она, кажется, была единственным человеком в лаборатории, кого

старательно обходил злой язык Косарева. В кулуарах — а они в лаборатории

были солидными — утверждали, что «старый хрыч к Мари неравнодушен».

Но Генка этому не верил. На его взгляд, старый хрыч был для Марины

слишком стар. И все же слух этот был для него неприятен. После Ильи

Тимофеевича Марина нравилась ему здесь больше всех.

В своей жизни Генка влюблялся дважды. В десятом классе и два года

назад. Вспоминать об этом он не любил. О десятом классе — потому что это

было давно и глупо: та, по которой он вздыхал, не имела ни малейшего

понятия о его страданиях, он ей так и не открылся. А о том, что случилось два

года назад, вспоминать было просто мучительно. Той женщине было тридцать

четыре года, они вместе работали в зеленхозе. Она сама познакомилась с ним.

Он приходил к ней домой по субботам, когда ее дочь была в школе. Приходил

целых два месяца. И потом сделал ей предложение. Из всех тогдашних

объяснений ему больше всего запомнилось обидное прозвище —

Цыпленок.

Летом на лабораторию накатил ужасающей силы шахматный бум. Где-

то в далеком итальянском городке готовился суперматч двух самых сильных

гроссмейстеров мира: русского — с бывшим русским. Все помнили, как это

было захватывающе три года назад, и теперь, в предвкушении нового

спектакля, будто повредились на этой теме. Разрывали на части и жадно

обсасывали любую самую маленькую шахматную информацию. Строили

массу прогнозов. И играли. Играли много и яростно. Совратили даже Илью

Тимофеевича, который обычно ревниво относился к рабочему времени. Обед

растягивался на полтора часа и больше. Прихватывали даже святое время

после семнадцати ноль-ноль.

Генку впервые пригласил за шахматную доску Калачов. Было это так:

Калачов выиграл пять партий подряд — у всех «однодосчан», как он

скаламбурил,— и, слегка куражась, потребовал Генку.

— Ну-ка, Николаич, приобщайся! Здесь настоящих мужчин, похоже,

не осталось больше.

— Я с часами не умею,— попробовал отказаться Генка.

— Ерунда! Научишься! Мы с тобой по десять минут поставим, этакий

неторопливый блиц изобразим. Давай, садись.

Генка умел играть в шахматы со школьных лет. Даже ходил когда-то в

шахматный кружок. Но играть с лабораторскими профессионалами, да еще с

часами,— это было просто страшно.

— А вы, Геннадий, вздуйте этого бахвала! — обратился вдруг к нему

Илья Тимофеевич.— Садитесь, не бойтесь! А мы тут

кой-чем поможем...— он лукаво подмигнул

Генке.

В этой ситуации Генка отказаться уже не мог. Он вообще не умел

отказываться.

— Давай, давай, Николаич. Проверим тебя

на дееспособность! — беззлобно шутил Калачов. Он установил на часах

время и стал расставлять себе черные фигуры. Генке оставил

белые.

Неизвестно, что думал Калачов о своем противнике как об игроке, но,

наверное, думал неправильно. Иначе не стал бы затевать черными «детского

мата». В этой нехитрой матовой атаке ферзь выводится на поле боя почти

сразу. Но Генка помнил, что ранний вывод противником ферзя часто наказуем.

Он даже помнил, чем это наказание достигается. И начал играть, как учили.

Только с часами было плохо: он или забывал нажать кнопку,— тогда Илья

Тимофеевич делал это за него,— или умудрялся так неаккуратно ее нажать,