2

Главнокомандующий с трудом удерживал власть, все трещало и разваливалось к чертовой матери. Он знал: чуть-чуть ослабить вожжи — начнется непоправимое, все побегут — армия, тыл. Крым охватит паника. Ему, последнему руководителю белого движения, никто и никогда не простит этого. Можно было, конечно, выхватив шашку, развернуть в лаву дивизию и красиво погибнуть во главе своих конвойцев. Но кто по достоинству оценит его подвиг? Потомки — забудут. Союзники — посмеются. Крым проигран. Ничто не могло остановить большевистского вала, катившегося по степям к морю. Он это понимал. Но, как человек практический и дальновидный, Врангель понимал и другое: вывезя из Крыма пятидесятитысячную армию, преданную ему, он оставался фигурой политической — крупной, необходимой союзникам, которые никогда не примирятся с фактом существования большевизма в России. Врангель будет им нужен, они призовут его, когда настанет время посадить на русский трон какого-нибудь великого князя Николая Николаевича, Кирилла Владимировича или их близких. Да, придут и поклонятся: «Пожалуйте, генерал, без ваших штыков мы не обойдемся». А ведь и по-другому может случиться, подбадривал он себя: у него не меньше прав, чем у дальних царских родственников, не участвовавших в белой борьбе и палец о палец не ударивших для того, чтобы вернуть романовский трон. Большевики — дальновидные политики: расстреляв Николая Второго и его семейство, они на века запутали вопрос о престолонаследии, породили смуту среди всевозможных претендентов, лишившую белое движение единого знамени на все годы борьбы. Поэтому погиб Колчак, не дошел до Москвы Деникин, не взял Петрограда Юденич. Поэтому и он, Врангель, терпит сокрушительное поражение в Крыму...

Подобные мысли успокаивали. Положение не казалось совершенно безнадежным. Врангель даже посмеялся уже над своим желанием поскакать навстречу смерти в лаве с обнаженной шашкой. Армии, которую он обязан был спасти, нужны были его разум и воля. Он заставлял себя твердо верить, что ему суждено привести ее обратно. Он — вождь армии и в дни побед, и в дни лихолетья. Массы верят ему, готовы, не раздумывая, идти за ним. Врангель вновь почувствовал себя уверенно. Он повел плечами, разминаясь, словно растягивая тесную шинель, и. упруго поднимая ноги, зашагал к автомобилю.

Дежурный адъютант — ротмистр, еще мальчишка, — увидев его, поспешно сунул за спину номер «Севастопольского курьера», но, смешавшись и покраснев, протянул главнокомандующему газету: Врангель, скосив глаз, прочел: «Тревоги не должно быть». И сказал весело:

— А что? Правильно! Потрясающе! — и полез, сломавшись, на сиденье.

Вокруг Большого дворца, где размещалась Ставка, было многолюдно и не по-военному суматошно. Бегали посыльные, скакали конные порученцы, сновали автомобили. Офицерская рота спешно размещалась в обоих этажах здания. Конвой главкома тоже переводили во дворец. Из чинов штаба и управления генерал-квартирмейстера Коновалова, генкварма, как его называли, формировались команды, которым тут же выдавали винтовки и гранаты. Часовые, окаменевшие в безразличии к мирским делам и заботам, сдерживали толпу пестро одетых людей, желающих получить пропуска на пароходы. Мороз как будто спадал. На море царил штиль. По Нахимовскому проспекту и Екатерининской улице тянулись обозы и фуры с ранеными. Два нелепых солдата, в не по росту больших шинелях с подвернутыми рукавами, неся ведра и малярные кисти, расклеивали очередное официальное сообщение: «По всем вопросам относительно отъезда обращаться к командующему войсками армейского тылового района генерала Скалону». Врангель с радостью отмстил: паники пока нет, но город охвачен предгрозовым ожиданием...

В вестибюле было сравнительно пусто. Одиноко застыли конвойцы с обнаженными шашками. Главком легко взбежал на второй этаж, прошел в приемную. И здесь оказалось до удивления пусто. Лишь ординарец с помощью двух солдат жег в камине какие-то бумаги, дела, карты, старые телеграммы. Врангель хотел было поинтересоваться, кто приказал жечь, кто посмел и нет ли там ценных и нужных бумаг, но раздумал и, скроив на лице улыбку, сказал в совсем не свойственной ему манере:

— Сидите, сидите, братцы... Что, холодно стало, камин затопили? — И, не слыша громоподобного хорового ответа, прошел в кабинет и устало опустился в кресло.

Шатилова не было. Начальник штаба почему-то задерживался. Ощущение пустоты и полное отсутствие звуков действовали на главнокомандующего раздражающе. Куда они подевались в самом деле — все эти штабисты, связные, охранники? Почему оставили его одного? Любой террорист, большевик или зеленый может влезть в окно и убить его. Голову потеряли, безобразие! Да и эти двое, в приемной? Лица их совершенно незнакомы ему. Где Климович и его люди? Ни к чертовой матери!..

Врангель посмотрел на оперативную карту. Большие синие концентрированные стрелы были направлены, казалось, прямо в него. Он снял трубку телефона — и там была пустота. Решив, что и связи нет, Врангель, словно обжегшись, кинул трубку и еще глубже вжался в кресло, остро почувствовав себя одиноким и никому не нужным. Это напоминало уже приближение тифозного обморока, который он переживал дважды, — ощущение дикой тоски, слабости и головокружения, затем падение в колодец без дна и забытье.

Врангель молил, чтоб открылась дверь и кто-нибудь вошел. И повторял, повторял: «Mein Gott, mein Gott!..», начиная вроде бы и молиться по-немецки. И чудо случилось: когда главнокомандующий открыл глаза, он увидел перед собой фон Перлофа, глядевшего на него совиными глазами почтительно и сострадательно. Как он оказался здесь? Кто привел его? Врангель заставил себя встать, подошел к разведчику на несгибающихся окаменевших ногах и протянул ему вялую руку. Пожав ее, фон Перлоф склонился подобострастно. Его пробор, как всегда, выглядел безукоризненно, точно отглаженный. Врангель, стараясь скрыть растерянность, сказал холодно, глядя поверх его головы:

— Приказ о производстве вас в генералы мною подписан. Поздравляю, фон Перлоф. Вы очень помогли мне: Деникин, Слащев, Махно. Я помощи не забываю, Перлоф.

— Благодарю вас. Моя жизнь принадлежит вашему высокопревосходительству, вы знаете! — Перлоф звякнул шпорой.

— У вас есть сообщения?

— Я хотел бы кое-что обсудить накануне своего отъезда. — Нога новопроизведенного генерала дернулась.

— Вы меня бросаете? — вырвалось у Врангеля.

— Считаю целесообразным. Для пользы дела, ваше высокопревосходительство.

— Говорите, фон Перлоф. — В голосе главнокомандующего прозвучал металл. Он обиделся на своего «звенящего офицера» и не скрывал этого, давая понять, что ему-де известны подлинные мотивы, страх за свою жизнь, заставляющий опытного контрразведчика удирать, пока все спокойно и не началась еще эвакуационная паника. — Говорите, я слушаю.

— Вы, конечно, можете распорядиться, ваше высокопревосходительство. Одно слово — и я остаюсь. Однако именно соображения вашей безопасности заставляют меня... — Голова фон Перлофа вновь упала на грудь, тонкая нога дернулась, шпора дзинькнула. — Заставляют меня безотлагательно ехать в Константинополь. — Фон Перлоф с явным усилием подобрался, видимо преодолевая боль и некоторое смущение. — В Константинополе скрестились интересы Германии, Турции и стран Антанты. Вспомните убийство генерала Романовского, ваше высокопревосходительство. Кто был тот непойманный, неопознанный офицер, что поднял руку на генерала? Мы не знаем. Вы — знамя белой гвардии, белой эмиграции. Уверен, как только вы окажетесь вне пределов России, на вас начнется охота. Мы должны полностью обезопасить вас, господин главнокомандующий. Здесь вам ничто не грозит. В Севастополе вы в безопасности, под защитой моих людей. Константинополь же для нас — неоткрытая земля. Предстоит ее изучать. Осваиваться, находить людей и внедрять их в стан врагов. Необходимо уже сейчас организовывать внутреннюю контрразведку, она гарантирует нас от случайностей.