… и он перешел на еще один подуровень, продолжавший предыдущий. Это оказался бессолнечный мир, лишенный земли; здесь не было ничего, кроме неба – без всякого представления о верхе и низе – и бесконечного пространства, заполненного, как ему показалось вначале, сверкающими, жестоко сражающимися безлиственными, отчужденными от земли деревьями, ветви и корни которых беспрестанно хлестали друг друга, боролись, сплетались, ища удобного захвата. Никакого сотрудничества, только соперничество; их бешеные хлещущие движения были настолько отчаянными, что в кинотеатре его внутреннего зрения казались ускоренными. Это не были растения; это не были организмы. Они скорее походили на огромное мечущееся сплетение ветвей чувствующей, разделенной на части энергии; нечто более близкое к непрерывной молнии, нежели к материальным сущностям – и они заполняли весь мир, который в остальном был лишь голубым клубящимся туманом, мир без земли, совершенно пустой, не считая этих сражающихся организмов, воплощений чистой воли.

Здесь правил бесконечный естественный отбор, и соответственно некоторые деревья росли, в то время как другие уменьшались; в особенности разрослось одно из них, захватывая другие вокруг себя, используя энергию каждого поверженного врага, чтобы обрушиться на двух других.

Стивен каким-то образом понял, что это были живые существа его собственного мира, увиденные словно сквозь некий метафизический рентгеновский аппарат, обнаживший их скрытые души.

Он обнаружил, что его притягивает к самому большому из них, и одно из ищущих щупалец уже, по-видимому, ощутило его присутствие. Оно выхлестнуло, обвив его, и потащило беззвучно вопящего Стивена к своему похрустывающему центру.

И он стал с «деревом» единым целым. Он был им – и он понял его изнутри. Он понял, чем были все эти существа – это были эго, с примитивным разумом, с безапелляционными желаниями, всегда стоявшими на первом месте. Их существование определялось желанием. Каждая ветвь была желанием, сиюминутным, удовлетворяющим себя во что бы то ни стало и в следующий момент исчезающим, так что каждая цепкая ветвь возникала и пропадала в мгновение ока, выхлестывая, схватывая, таща и вновь пропадая внутри – и все это происходило настолько быстро, что образ одной еще не успевал исчезнуть, когда возникала другая. Так существовали эти деревья: корчащиеся, жаждущие, ветвящиеся яростные ростки энергии.

А потом в центре своего растущего существа он ощутил ужасающее, сокрушительное возбуждение, едва не пожравшее его индивидуальность по мере того, как оно росло вместе с его украденной жизнью. И внезапно он действительно оказался сокрушен, он потерял себя в жизненной силе, в эго существа, в которое вселился. Он ощутил яростный хруст его страстей как свой собственный, как отдельные желания, каждое из которых достигало оргазмической кульминации в жизненных сценах, вспышками проносящихся мимо него. Он чувствовал влечение, превращавшееся в изнасилование и эякуляцию; он чувствовал голод, превращавшийся в кражу и обжорство; он чувствовал власть над окружающими и их уничтожение; он чувствовал гнев, становящийся жестокостью; в мгновенных вспышках он видел самого себя, исполняющего все это в человеческом мире, на людях: подростка, участвующего в групповом изнасиловании тринадцатилетней девочки, губящего ее спящую невинность; толстяка за ломящимся от тарелок столом; психопата-учителя, вопящего ребенку «Идиот!»; разъяренную девицу из гангстерской банды, стреляющую в голову другой девушке. Он был всеми ими! Он трахал! Он жрал! Он подавлял! Он убивал!

Но было и другое растущее внутри него ощущение. Что он – то существо, которым он стал – само пожиралось чем-то. Что оно само будет вот-вот проглочено чем-то другим, откуда-то извне. Его сосредоточенность на своих желаниях придала ему в точности нужный аромат, чтобы сделать из него превосходную пищу для Несомненного.

И вот существо, которым стал Стивен, само было проглочено и втянуто внутрь этого другого. Оно продвигалось, как какое-нибудь питательное вещество в кровеносной системе, употребленное для некой особой цели, в некие лежащие в другом измерении недра… в новый сосуд.

Теперь он снова был в человеческом мире, но не был в нем человеком. Он был помещен в гораздо более могущественный сосуд. Он вступил в предназначенный для перемещения континуум, который они называли «улица». В место, которое Стивен припоминал – но кто был Стивен?

С одной стороны располагались ряды больших коробок, используемых для хранения продуктов, которые обменивались в них на валюту – они называли их «магазины». На улице стояли повозки – повозки на черных колесах, приводящиеся в движение сгоранием вещества. Ему на ум пришло название «Пепельная Долина». Перед ним было открытое пространство, которое они называли «парк». Сейчас оно было заполнено сотнями жалких, отравленных, безумных душ, прыгающих с молочными глазами и взмахивающих руками вокруг кучи их собственных мертвецов. А посреди кучи на корточках сидел…

Стивен.

Или – кем бы он ни был. Разве он не был Стивеном? Они плясали вокруг него, а он сидел на троне, сооруженном из разбитого, сожженного автомобиля, посреди гор наваленных друг на друга разодранных трупов, словно гуру среди пожертвованных ему цветов. Тела были багрянистыми, зелеными и красными, словно цветы; среди них здесь и там вспыхивали языки пламени. Как восхитительно! Какую громоподобную музыку слышал он, созерцая все это!

– ХА-ХА-ХАААААА!

Он хохотал, от восторга раскачиваясь взад-вперед, хлопая себя по коленям дубовыми ладонями.

Его руки! Огромные, черные, с когтями! Да – теперь у него было тело! Оно походило на человеческое, но у него было четыре руки, огромные щелкающие челюсти, усеянные треугольными зубами, человеческие глаза в два раза больше глаз любого из этих маленьких созданий, скачущих вокруг… как это они называют таких, как он? Зубач? Какая чепуха – он был принцем духов! Он был принцем при дворе Несомненного, обладателем огромного могущества, властвующим чином. Только посмотрите, как эти сосуды с искорками танцуют вокруг него!