– Да, прошла мимо тебя по коридору, ты, наверное, не помнишь…

– Ну как же, – задумался Максим, – помню… значит, ты вела меня уже тогда?

– Извини…

– Твою мать! – Он ударил рукой по рулю, ещё раз, ещё. – Твою мать! Твою мать!

Маша вжалась в сиденье.

– Твою… может и этот говнюк тоже ваш? – Максим смотрел в зеркальце заднего вида.

– Ты о чём?

– О хвосте. Тащится за нами с самого Красногорска. Не оборачивайся.

– Нет… не знаю… вроде только я… да и там вообще некому, программисты одни…

– Сучья контора, – процедил сквозь зубы Максим. – Что-то мне не хочется умирать, даже на пять часов раньше остальных, а тебе?

– Нет, – ответила Маша испуганно.

– Тогда давай так. Высажу тебя вон там, у остановки…

– Нет, я останусь с тобой.

– …ты сядешь в автобус и поедешь к какой-нибудь подружке, понятно? Это не обсуждается! Вот, твой пугач, забери… мало ли, – он вынул из кармана белый двуствольный пистолет и положил Маше на колени. – Я позвоню, когда оторвусь.

– У тебя телефона нет…

– Включу. Если ты не врёшь, то уже без разницы.

– Макс…

– Выходи!

Он затормозил перед остановкой и, когда Маша захлопнула дверь с той стороны, нажал на газ, пуская машину по старому Симферопольскому шоссе.

"Почему так? Люблю тебя. Люблю твою непоседливость, твою мягкость, твою наглость. Люблю за то, что ты именно такая, какой должна быть, что у тебя внутри живой огонёк, я привык к нему, не могу без него, не могу без тебя. Без твоих глаз, без запаха твоих волос, без твоих прикосновений – не могу. Без тебя – пусто и зябко, без тебя – меня нет.

Но и ты… Прими меня таким, какой есть.

Да, я не люблю перемен, не хочу, чтобы рушился привычный для меня распорядок. Я не буду покупать новый холодильник, чайник, стиралку, телевизор, только для того, чтобы избавиться от проводов, вилок и розеток. Меня не напрягают уложенные в плинтусах кабели, я привык к этим вещам. Они отлично справляются, так же как и моя машина, она жужжит, она жрёт бензин, она тяжело разгоняется и расходует энергию торможения не на подзарядку батареи, а на скрежет тормозных колодок. Летучие джоули уходят прочь в атмосферу, но мне плевать, я сроднился с этой расточительностью, в ней есть нечто человеческое, и ничего, совершенно ничего не хочу улучшать. Я не хочу превратиться в человека, который не может жить без постоянного апгрейда компьютера, ежемесячной смены мобильного телефона или свежей коллекции одежды. Нет…

Но главное, я никогда не желал меняться сам. Я никогда не шёл против течения, не пытался вернуться назад по настойчивой воде. Меня несло вперёд, и все перемены обуславливались самой рекой, её температурой, скоростью, редкими подводными камнями, они были незначительны и мало зависели от плывущего – меня это устраивало. Работа, отношения, привычные мелочи – они попадались на пути, цепляли речным мусором и становились частью меня. Лишь иногда, когда течение ослабевало или русло перегораживал поваленный ствол, приходилось действовать, но лишь для того, чтобы продолжить движение, плыть дальше… так было до встречи с тобой, и ещё недавно это казалось безумно важным. Оставаться собой, прежним.

Одна незначительная мелочь, из прошлого. Вспоминать о ней – как вдавить палец в режущую кромку кухонного ножа и вести от кончика до рукояти…

Однажды мой друг Диман Костенко попал в "обезьянник". С самого детства рядом, в одном дворе выросли, почти братья. Потом как-то потерялись… моя вина, нечем крыть, моя. И вот он позвонил мне – стычка неприятная у бара, какую-то мразь урезонивал, на Димыча похоже – всегда не любил понтов, ну и сам пьяный был, не без этого. Наряд приехал, забрали только его, второй как-то незаметно испарился. Определили в "обезьянник", в холодную комнатушку с парашей в углу. Как простого алкаша, таких обычно держат недолго: проспится, да и гуляй.

Он позвонил и попросил о помощи. Я тогда с Аней… с девушкой гулял, к кому-то в гости собирались. Я сказал Диману, что сейчас приеду… нет, должен был так сказать, но не сказал. Невнятно пообещал помочь, попробовать решить, но никому звонить не стал. В тот вечер я тоже напился… только мой друг ночевал на жёсткой скамейке, а я дома, в тёплой кровати. Я позволил событиям течь в изначальном русле. А мог всё изменить – один звонок дежурному, и Димыча отпустили бы. Он не провёл бы ночь в "опорке", в компании кашляющего наркомана и озонирующего бомжа. Не заразился бы туберкулёзом. Нет, всего этого просто не было бы. Но я выбрал бездействие – решил ничего не менять, не ввязываться. Возможно, преподать Диману урок – стоит надеяться только на самого себя. Меня всё устраивало. Тогда.

Не устраивает теперь.

Иногда, лишь иногда, чтобы оставить всё прежним, надо что-то изменить. Вмешаться. Сделать то-то и то-то. Наплевав на принципы, внутреннее сопротивление и боль.

Моему другу не повезло. Долгое лечение, химиотерапия, тяжёлые последствия. Я мог всё это отменить, сделать так, чтобы Диман никогда не узнал о трудной борьбе с тубиком, о предательстве, выраженном в пассивности… Это давит на меня.

Понимаешь, Маша, давит.

Потому что я мог изменить что-то, но не стал".