Однако, сделав несколько шагов, я остановился. На месте трактира и окружающих его построек чернело пожарище. Не сгорел только дальний забор, все остальное превратилось в угли и пепел.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – сказал я популярную в предыдущее царствование поговорку. – Ничего не осталось!

Прасковья как завороженная смотрела на выгоревший двор, потом задала обычный в таких случаях бессмысленный вопрос:

– А где все?

– Сидят и тебя ждут, – не очень вежливо проворчал я себе под нос, – пойдем, посмотрим.

Мы пролезли в дырку в ограде и обошли то, что осталось от избы и построек. Все сгорело, как говорится, дотла.

Делать здесь было нечего, и мы вернулись в переулок к лошадям. Возле них стоял худой человек и явно присматривался к чужой собственности. Наше появление его огорчило.

Он совладал с разочарованием и поздоровался.

– Давно пожар был? – спросил я.

– Позапрошлой ночью все в одночасье сгорело.

– А люди, люди где? – вмешалась Прасковья.

– Кто их знает, видно которые насмерть сгорели, а которые пошли побираться или еще куда, – неопределенно ответил он. – Полыхало так, что смотреть со всей округи сбежались!

– А не знаешь, отчего загорелось? – на всякий случай спросил я.

– Поджег кто, а может быть, и само загорелось.

– Ты хозяев знаешь? – спросил я.

– Хозяева точно сгорели, вместе со старухой, – неожиданно конкретно ответил худой. – Если бы спаслись, то дали бы о себе знать.

– А постояльцы?

– Чего не знаю, того не знаю. Пожар видел, а людей живых не приметил. Или тоже сгорели, или съехали. Как же здесь теперь жить? Жить здесь никак невозможно.

Кажется, мое вмешательство в тайную жизнь постоялого двора уже привело к человеческим жертвам. Я подумал, что, скорее всего, Федор погиб. Как говорится, от своей судьбы не уйдешь. Хорошо это для него или плохо, судить не мне.

Прасковья, кажется, подумала о том же самом. Она горестно посмотрела на меня, отерла слезу и перекрестилась. Как бы в подтверждение, правда, непонятно чего, на недалекой церкви уныло зазвонил колокол.

Нам осталось поблагодарить прохожего за информацию и отправится домой.

За всю дорогу Прасковья больше не произнесла не слова. Я тоже молчал, жалея, что все так получилось. Судя по всему, хозяева постоялого двора были такими же жертвами, как и его обитатели. Еще меня опечалила непонятная судьба Федора. Бывший царь заслуживал лучшей участи, чем стать зомби в руках таинственных авантюристов и погибнуть за чужие корыстные интересы.

Дома нас ждали ужин и виноватые взгляды Вани и Аксиньи. Видимо, до них все-таки начало доходить, что они со своими постоянными уединениями явно перебарщивают. Их неуемная, нескрываемая страсть, доставлявшая мне известные неудобства, для этой эпохи не была чем-то особенным. До появления в Европе сифилиса внебрачные половые отношения не считались чем-то очень греховным и неприличным. Только после начала эпидемий, когда церковь всерьез начала бороться за нравственность паствы, нравы постепенно стали более пуританскими. Однако за сто лет, прошедших после первого подтвержденного появления этой болезни на Руси, в 1499 году, высокая нравственность еще не стала общепринятой нормой. Я за день скитаний по городу устал, хотел спать и не обращал на «молодоженов» внимания. Когда стемнело, мы вчетвером уселись за стол, но застолье как-то не складывалось. У всех были свои проблемы, и ели мы молча, почти не разговаривая. Когда мы поужинали, я коротко обрисовал товарищам сложившуюся обстановку и назначил оруженосца бессменным ночным часовым.

– Смотри, – предупредил я Ваню, – если проспишь, то мы можем вообще не проснуться. Избу, в которой раньше жила Прасковья, сожгли вместе со всеми обитателям.

Парень соглашался, сурово кивал головой, но я не был уверен, что он до конца понимает опасность, которая нам грозит. Однако брать охрану на себя и бодрствовать еще одну ночь я не мог. Утром следующего Дня планировался визит к коварной крестной, и я должен был находиться хорошей в форме.

После окончания инструктажа мы с Прасковьей ушли на свою половину и сразу же легли спать. Никаких сложностей у нас с ней этой ночью не возникло. Девушка была так утомлена и подавлена, что торопливо разделась и легла первой. Я примостился с краю лавки, вытянулся во весь рост и сразу же заснул, Спустя какое-то время сквозь сон начали пробиваться посторонние звуки. Я открыл глаза и прислушался, С другой стороны постели слышались тихие подавленные всхлипывания.

– Что случилось? – спросил я.

– Бабушку жалко, – ответила дрожащим голоском Прасковья, – она была хорошая!

По поводу сгоревшей в трактире старухи у меня было собственное мнение, но обсуждать я его с ней не стал.

– Спи, все образуется, – посоветовал я и погладил девушку по плечу. Прасковья всхлипнула и прижалась ко мне мокрым лицом.

– Мне так страшно, – призналась она, – почему они никого не жалеют!

– Знать бы еще, кто такие эти «они», – подумал я и заставил себя встать, пойти проверить, как наш часовой несет караульную службу.

Я тихо вышел из избы. Времени был часа три ночи, и небо еще не начало светлеть. Вани на крыльце не оказалось. Я осмотрелся, он сидел на скамейке, прислонясь к стене дома, и крепко спал. Это было чересчур. Впервые я на него по-настоящему рассердился. Когда я подошел, парень даже не пошевелился.

– Кажется, я тебя предупреждал не спать! – свирепо сказал я.

Ваня, не просыпаясь, скривил губы и попытался удобнее устроить голову.

Это было слишком. Иногда детям все-таки следует замечать, что они становятся взрослыми и должны нести за свои поступки ответственность. Ваня понес ее сполна. От мой оплеухи он слетел со скамьи и покатился по земле.