Шрифт:
— Нет, мама, нет, я боюсь! — ответила дочь, прижимаясь к матушке. — Мне стыдно!
— Ничего, ничего, такова наша женская доля. И мне было стыдно, но что поделаешь, смирилась и вас с Марьюшкой родила! Иди, ложись…
— Вы может быть, сначала меня спросите? — поинтересовался я. — Кажется, и я в этом деле тоже участвую! Вы что думаете, я вам… ну в общем, мне тоже нужно отдыхать, так что сеанс откладывается. Пусть Даша сегодня спит спокойно!
Дарья не поняла, что откладывается, но мысль уловила и тотчас отступила от матери. Свеча в ее руке дрожать перестала.
— Как это спать! Мама, ну почему, всегда так! Машке всегда все самое лучшее! Я разве виновата, что моложе ее на два года!
— Какие два года! — вскинулась Мария. — Ты, сестричка, видно считать разучилась! Я тебя живо научу!
Она уже уперла руки в бока и выставила вперед ногу. Пришлось мне броситься на амбразуру.
— Все, все! Больше ни слова. Вы обе, марш за печку, а ты, Дарья, ложись на лавку, — закричал я, представляя, что сейчас здесь начнется. Надо так надо! Нам ли большевикам бояться трудностей! Родина скажет надо, коммунисты ответят — есть! Дадим стране угля хоть мелкого, но много!
Глава 7
Нет, не по Сеньке оказалась эта шапка! Проснулся я совсем поздно и тотчас побежал на двор. Нужда заставила. Выскочил из избы и кинулся, было, на зады в укромное место, а тут возле крыльца сидят на завалинке в ряд девицы и смотрят на меня во все глаза. Пришлось как человеку деликатному и воспитанному, умерить пыл и пойти тихим шагом, так, будто просто вышел прогуляться. Иду, а сзади четверо крестьян с вилами пристроились. То ли охраняют, то ли конвоируют.
— Далеко собрались? — спрашиваю.
— До ветра, — говорит один из них, который побойчее.
— Ну, ну, — ответил я и бегом в кусты к забору. Они следом. Добежали. Стоят и смотрят. Кто в армии служил, тому такие дела по барабану, там все делается, открыто, по уставу, поневоле привыкнешь.
«Ладно, — думаю, — нравится смотреть, смотрите».
— Погода-то, — говорю, — нынче, ничего, разгулялась.
Мужики задрали бороды к небу и уставились на небесную синь с редкими облаками. Пусть, хоть туда смотрят, чем на меня.
Я хотел им еще что-нибудь полезное показать в окружающем ландшафте, но нужда в этом отпала. Поддернул свои шелковые штанишки и пошел назад. Они, следом, идут молча, с сознанием возложенной на них высокой миссии.
Девицы, когда я вернулся к избе, встали с завалинки и разом поклонились. Стоят в ряд, душ десять. Как в очереди в амбулаторию на медицинскую комиссию. Только смотреть мне на них почему-то было нерадостно.
В избе попадья с дочками, уже завтраком встречают. Лица просветленные, ласковые. Не жизнь, а сказка. Кому такое расскажешь, не поверят, все нормальные мужики от зависти изойдут.
— Ну, как спалось? — спросил я святое семейство, изображая на лице вежливую улыбку.
— Ой, как с вечера легла, так ничего и не помню, даже сны не снились, — ответила матушка.
— Повезло тебе, а меня всю ночь кошмары мучили, — сказал я, и покосился на Дарью. Показала она мне напоследок небо в алмазах. Младшенькая только усмехнулась. Спрашиваю:
— А что это за девушки собрались во дворе?
— К тебе, — подтвердила мои мрачные догадки попадья.
— Ну, и что мне с ними делать?
— Что положено, — сказала она, отводя глаза, и скорбно поджимая губы.
— Это я и сам знаю, что мне их всех сюда вести?
— Как так сюда, ты, что такое придумал, — всполошилась матушка, — нам здесь только такой пакости не хватает! Фу, даже подумать такое зазорно!
— Ну, это надо же, — подумал я, — а ночью у нее были совершенно противоположные взгляды на отношения полов!
— Ладно, — говорю, — матушка, с тобой все ясно, иди, зови мужа!
— Так куда спешить, божий человек, сначала поешь, попей, что же так сразу батюшку кличешь. Девки, что стоите как вкопанные, угощайте божьего человека!
Кажется, матушка меня неправильно поняла, решила, что я собираюсь заложить ее мужу. В связи с создавшимися обстоятельствами, разуверять я ее не стал и сел за стол. Дочки тоже засуетились, начали пододвигать яства. Я принялся за завтрак. Предстоящие испытания меня, честно говоря, пугали. После бурной ночи и неистовой Дарьи, даже думать о чем-то приземленном и плотском не хотелось. Тянуло на высокую поэзию и платонические отношения. Да и в любом случае, нужно было придумывать, как уносить отсюда ноги.