— Ну, сыночка я тебе не обещаю, это, уж как получится, — ответил я, и мы надолго замолчали.

Когда матушка «оттерпела» свое и мы распались, она только и успела сказать: «Ох, и утешил ты меня добрый молодец».

Дальнейшего разговора у нас не получилось, на печке заголосила Марья. Мы оба как по команде сели на лавке. До этого момента в избе было тихо, и я думал, что девушки уже спят, да вот, видно, ошибся.

— Марусь, ты чего? — спросила попадья. — Воешь, спрашиваю, чего? Обидел кто?

Девушка не ответила и повысила голос. С учетом того, что на улице находились караульные крестьяне, это было явно лишним. Но я не успел ничего ей сказать, как матушка вскочила и, белея в угольной темноте избы сметанным телом бросилась к дочери.

— Доченька, милая, ну что ты, что, моя хорошая, зачем так убиваешься!

— Да, да, — сквозь рыдания ответила та, — тебе все, а мне ничего! Я должна была быть первой, а ты, ты…

Не дожидаясь пока вспыхнет скандал, я вмешался в разговор.

— Нашла из-за чего плакать, велико дело! Иди сюда.

Однако девушка не успокаивалась, правда, перестала выть и теперь просто рыдала. Мать ее тихонько утешала, но рыдания делались все отчаяннее. Наконец попадья не выдержала и позвала младшую дочь:

— Дашка, кончай дрыхнуть, царство небесное проспишь! Встань что ли, да вздуй свечу!

— Очень мне надо спать! — нагловато ответила та. — Машке охота плакать, пусть плачет!

— Ты мне пооговариваешься! Делай, что велела!

Дарья, продолжая ворчать, встала и полезла в печь за угольями. Я оставался на лавке, наблюдал, чем все это кончится. Младшая, наконец, зажгла свечу, и теперь можно было рассмотреть создавшуюся диспозицию. Вся наша компания, включая, увы, и меня, оказалась нага. Матушка стояла у печки, лаская взгляд плавностью и обилием линий спины. Дарья держала в руках свечу, весьма романтично ее освещавшую. Только Марию на печной лежанке видно не было.

— А ты и не думай, — уговаривала ее матушка, — ничего такого между нами и не было. Просто Дашка брыкается во сне, вот я прилегла к божьему человеку. Ему, что, от него не убудет!

— Да, да, скажешь тоже, не было! — рыдала дочь. — Я должна была быть первой!

— Так и не было, вот тебе святой истинный… — тут попадья замялась, побоявшись совершить богохульство, резко поменяла тему разговора. — Ты и будешь первой! Правда, божий человек?

— Правда, — махнул я рукой, — только давайте быстрее, а то спать очень хочется!

— Вставай, милая, вставай, иди…

Марья, наконец, замолчала и свесившись с печи посмотрела на меня.

— Идти что ли?

— Иди, — подтвердил я без особого подъема. Мать и младшая дочь нравились мне больше, чем Маруся. — Раз обещано…

Марья спрыгнула с печи и подошла к лавке. Она единственная оказалась в рубашке.

— Что нужно делать-то? — свесив сцепленные пальцами руки и потупив глаза, спросила она.

— Рубашку подыми дуреха, — нежно сказала мать, — да ложись на спину. Вот уж дочки у меня чистые ангелы! Одно слово невинность!

— Так что ли, матушка? — спросила Марья, подымая рубаху до колена. — Ой, как мне стыдно!

От такой ханжеской скромности, у меня только что не отвисла челюсть. Мало того, что она полдня мерила мои подштанники, потом с сестрой незваные заявились в баню, а теперь ей поднять до колен рубашку стало стыдно!

— Выше, выше поднимай, а теперь ложись на спинку!

Марья исполнила все, как велела мать, легла по середине лавки, сжала ноги и зажмурила глаза.

— Так, матушка?

— Ножки-то не сжимай, а разбросай немного. Ну, что ты, божий человек, столбом стоишь, давай начинай!

Меня от такой простоты даже передернуло:

— Что значит начинай! Вы что так и будете обе здесь стоять?!

— Куда же мне идти, это чай мое дитя! — ответила мать. — Сердце за нее разрывается! Ты, божий человек, давай, делай свое дело, а мы с Дашуткой посмотрим, кабы чего плохого не вышло!

— Я вам посмотрю, вы еще груповуху мне предложите, что здесь за секс-шоу! А ну марш обе за печку и не сметь подглядывать!