Так он планировал свою жизнь на несколько лет вперед, подрабатывая в каникулы охранником на заводе. Постепенно обрастал знакомствами, которые в будущем могли бы помочь с распределением. Пока не грянула беда.

Ну, спал, да. А кто ночью не спит? Завод выплачивает Управлению за каждого контролера по две тысячи рублей в сутки. Сам же контролер получает за суточное дежурство всего четыреста. Только пятую часть заработанного! Остальное уходит на содержание тех, кто его же, контролера, по ночам проверяет. Обидно! Как людям платят, так они и дежурят.

В то сумасшедшее утро, когда, проснувшись, он обнаружил вместо стройных рядов поддонов пустое пространство, его увезли в родное Управление прямо с поста. Дело для следователя было ясное: охранник обеспечил своим сообщникам зеленый свет. Телекамеры зафиксировали, что шлагбаум несколько часов подряд был открыт. И сколько ни бей себя в грудь, мол, на этом отдельно взятом посту все и всегда так делают, — не поможет. Следствию была интересна только ночь кражи. Тем более, видеозапись показывала, как один из воров подходил к двери поста. Что было дальше, в кадр не влезло (то есть вошел сообщник в домик или нет), но очевидно же, что вошел! Иначе зачем было к двери подходить, рискуя разбудить спящего контролера? Значит, контролер не спал. Железная логика.

Его поместили в следственный изолятор. Объяснили, что надо сознаться и выдать сообщников, иначе будет плохо. Дали время подумать — в обычной общей камере. Он почему-то не понял, что от него требуется. Еще дали время. Он продолжал настаивать на своей невиновности. Тогда его, курсанта милиции, перевели к уголовникам, — чтобы память прочистилась.

Известно, как уголовники любят милиционеров, особливо молоденьких. Не зря же для осужденных законников специальные ментовские зоны сделаны (на обычной — порезать могут). Сейчас команды резать не было, а насчет остального — по усмотрению. Обрадовались новые сокамерники пополнению, ох, обрадовались! Маленько побили курсанта, как же без этого, а потом принялись развлекаться по-настоящему…

Предварительно, как водится, выбили зубы — чтоб без сюрпризов. И уж потом… Во все дыры. Каждый, кто хотел. Кто не хотел — смотрели и ржали. В прямой кишке несостоявшегося мента забавно хлюпало; изо рта текло. Блевать было нечем… Под занавес зарядили местного «петуха» подоить новенького, — хохмы ради. Прикрутили к кровати, потому что тот все еще сопротивлялся, козел. И опять — смотрели, ржали. Персонал не вмешивался, хотя «глазок» частенько звякал. На эту новую «хату» нашего курсанта перевели днем, и длилось кино до отбоя…

Что было дальше?

Сидеть и ходить подследственный смог не сразу. Впрочем, и в тюряге пробыл недолго. В конце концов его выпустили — ведь похитителей так и нашли, а против него доказухи попросту не было.

На воле к нему подъехали другие люди. «Крыша», под которой жило и работало клопинское кирпичное производство. Причем, не бандиты, нет! Люди вроде бы из своих — опера из криминальной милиции, призванные ловить всякую дрянь, — однако, поди ж ты, «крышуют», блин… Повесили на бывшего охранника долг за пропавший кирпич — пятнадцать тысяч долларов. Где достать такую сумму — твои проблемы, парень. Боссы в полковничьих погонах приказали: долг взыскать — или… Что означает ментовское «или» он не стал выяснять. Продал родительскую квартиру.

Вот такая история.

В милицейскую школу курсант не вернулся. По здоровью. Одного веселого вечера в тюрьме хватило, чтобы медицинская комиссия его забраковала; и армейская тоже забраковала, так что вопрос с «отмазой» решился сам собой. Идеально здорового и прагматичного парня более не существовало…

Но больнее всего сердце жгло послание, оставшееся от того шустряка, который ночью вывез кирпичи. «…Поэтому ты ВОХР!!!», — написали нашему курсанту. Вор обращался именно к нему, в этом нет сомнений! Какая несправедливость… Пусть молодой человек некоторое время был тупой вохрой, пусть пис?л он не без ошибок, и все-таки авторство той совершенно безграмотной строчки, выцарапанной на кирпиче («Я был сдесь аты нет»), принадлежало не ему.

И если бы вор не плюнул ему в душу этим оскорбительным посланием, не стал бы он класть оставшуюся жизнь на поиски подлеца…

— …Право же, я не хотела тогда… не хотел тебя обидеть, — произносит госпожа Ковалевская растерянно. — Не для тебя была моя надпись, слово офицера. Ничего личного, как говорится. Просто я терпеть не могу безграмотность.

— Я тоже, командир.

— Теперь понятно, почему ты слушал мои россказни. И почему меня искал — тоже понятно… Сильно же ты изменился, — она ослепительно улыбается. — Настоящий мужик!

Неужто очаровать меня пытается? Или это кокетство — не осознанное? Если второе, то у прапора совсем крыша съехала, и пребывание в женском теле не прошло для него бесследно. Типичная бабская манера: считать всех самцов идиотами, место которым — у ног богини. Что может быть естественнее — укладывать самцов штабелями… а коли так — нет больше прапора Ковалева. Маска Вяземского сброшена, и вместе с тем отпала необходимость изображать мужчину. Похоже, передо мной и впрямь женщина.

Даже жаль, что я не самец.