Шрифт:
А если это контакт? Ну конечно, это же самый настоящий контакт! Мы слишком разные, возможно, "они" это вообще не вещественные, а какие-то полевые структуры, и их... "ученые" создали "Тею", как... Как оптимальный для нашего восприятия коммутатор? Дети, по их мнению, не должны вызывать опасений. И нет у нее никаких мамы-папы-бабушки. Это у нас они должны быть. Да какая разница? Одно ясно - не просто же так она здесь "гуляет"! Кто "они"? Лучше спросить прямо:
– Тея... Это контакт, да?
– Какой контакт?
Кретин. Откуда пятилетнему ребенку знать про какие-то "контакты"? Хорошо, попробуем с другого конца:
– Тея, скажи, там, на Меркурии, вас много? Ну вот ты, мама, папа... А еще кто?
– Еще два братика есть. Они уже большие. Как ты.
Так. Братики. Не густо. Тея смотрела на него выжидательно. Потом провела пальчиком по покрытому сеточкой трещин лобовому стеклу и добавила:
– А бабушка здесь, на Земле живет. Я у нее утром была, она меня блинами угощала. Со сметаной и клубничным вареньем, - Тея сглотнула и облизнулась.
– А потом мы с Гошей малину собирали. Гоша, это лемурчик, он у бабушки живет. Смешной такой! Он еще совсем маленький. Мы с бабушкой собирали в корзинку, а Гоша просто кушал, а потом уснул. А после обеда бабушка меня домой отправила, а я...
– Что!? Бабушка?.. Твоя бабушка? На Земле?
Невероятная, но внутренне непротиворечивая гипотеза, которую он успел построить, разваливалась на глазах, логика вновь становилась с ног на голову.
– Ну, да! Только она не сейчас живет, - Тея подняла глаза и пошевелила губами, что-то подсчитывая, - через шестьсот лет.
"Сейчас я сойду с ума", - проплыла четкая мысль. Чуть ли не с надеждой Вадим подумал: "Может это, все-таки, сон?"
Хватит. Всему есть предел. Но это же невозможно, колотилось в голове. Абсолютно невозможно! Ученые доказали, что машина времени невозможна в принципе. Он посмотрел на "хула-хуп". Тот стоял все так же, чуть накренясь, ни на что не реагируя, и не сдвинувшись ни на сантиметр. Значит, возможна. А как же пресловутый "парадокс причинности"? Значит, нет никакого парадокса. Парадоксален не мир, а наши представления о нем. Что такое время, никто не знает, даже само понятие толком не определено, где уж тут что-то "доказывать"!
Хроник. Хроник... Балда, это же ХРОНИК! Время - хронос по-гречески! Или это на латыни? Да ладно, какая разница! Хронометр, синхронизация... Мог бы догадаться, чучело, - "хроник".
Ну хорошо, уже легче. Значит она, все-таки, не фантом, а наша, земная девочка. Просто они там, в этом своем будущем, живут во времени, как мы в пространстве. "Гуляют". Взяла, значит, свой хроник, вроде как трехколесный велосипед, и пошла гулять. Однако, если у "них" пятилетняя детвора так запросто шастает между веками, сколько же здесь, в нашем настоящем, взрослых... э-э-э... гостей из будущего? И чем они тут занимаются? Корректируют развитие цивилизации? Ловят, так сказать, детишек, бегающих "над пропастью во ржи"? И уж, наверное, не только здесь, а в каждом из десятков веков человеческой истории. Впрочем, вплоть до середины нашего века, скорее всего, просто наблюдают, исследуют, а вмешиваются вряд ли. Реальная возможность самоуничтожения человечества возникла только сейчас.
Вадим чувствовал, что катастрофически тупеет. В голове был сумбур и хаос, привычное мироздание рушилось, как карточный домик, чехардой скакали обрывки мыслей... Потом вдруг все стало безразлично, и страшно захотелось спать. У всякой информационной системы есть свой предел восприятия, и человеческий мозг не исключение. "Реакция" - вяло подумал Вадим и зевнул.
– Ладно. Ты иди, Тея, - он открыл дверцу и в кабину вместе с холодом пахнул терпкий полынный дух.
– Иди. И прости меня, тебе уже давно кушать пора. И спать. И за змейку тоже прости. И... И вообще.
Она кивнула и поежилась. Ночью температура еще опустилась, и было уже не прохладно, а просто холодно.
– Ты не простудишься? Иди, а то заболеешь.
– Что такое "заболеешь"? Это когда больно, да?
– Да, это когда больно. До свиданья, воробышек.
– А ты откуда знаешь, что я воробышек?
– Тея изумленно распахнула глаза, - это только мама знает.
– И я тоже знаю.
Они помолчали. Залитая лунным светом, лежала вокруг степь. Склоны дальних бурунов казались нереальными, сотканными из тонкой полупрозрачной паутинки и терялись во мраке. Призрачными блестками мерцали на них редкие кустики ковыля, серебряные слитки шаров перекати-поля. Зыбкие контуры таяли и плыли неуловимыми бликами светло-зеленоватого и голубого. Все пронизывал тот особый степной аромат, который невозможно передать, но который сразу узнает человек, хоть раз увидевший это чудо. Молчаливый и недвижный саксаул протягивал свои скрюченные, изломанные, как на японских гравюрах, ветви, словно сказочный страж, неведомо кем и когда поставленный охранять все это таинство.
– Красивая у нас Земля, правда, Вадим?
– Правда. Но ты ведь родилась на Меркурии. Для тебя он должен быть лучше.
– Все равно Земля красивее. Я пойду?
– Иди. Слушай, Тея, а мне нельзя с тобой? Интересно посмотреть, как вы там.
– Нет, тебе нельзя. Это же мой хроник. И он детский. Ты слишком большой.
– Ну, ладно. Иди, воробышек. До свиданья.
– До свиданья, Вадим.
Она ступила на подножку и спрыгнула на песок.
"Хула-хуп" тут же подкатился и встал рядом. Впрочем, не подкатился, нет. Вадим только сейчас заметал, что обруч двигался не вращаясь, а просто плыл в воздухе, не касаясь почвы, однако следуя всем ее неровностям.
"Интересно, как это будет происходить?" - подумал Вадим. В голове шевельнулась смутная мысль. Она была настолько важной, что еще не осознав ее до конца, и толком не сформулировав, он крикнул:
– Тея! Тея, подожди... Скажи там, - в горле вдруг пересохло, - передай своим, что... Маме, маме скажи. Скажи, что я здесь постараюсь, чтобы у вас все было так, как оно есть, ладно? Ты передашь?
– Как это, "как оно есть"? А разве может быть не так? Ведь это уже есть!
– Нет, ты не понимаешь. Этого еще нет. То есть для тебя-то оно, конечно, есть, только...
– Он запутался.
– Ну, в общем, ты передай.